твое положение изменится. Не будет никого кроме меня.
Я снова молчала.
Кажется, он усмехнулся. Рука вновь поползла по бедру, медленно, лениво, вновь нырнула между ног. Но уже не легко, не мимолетно. Палец с нажимом коснулся постыдно влажной плоти, надавил до болезненной пульсации, и я едва не закатила глаза. Но тут же все прекратилось.
— Достаточно лишь попросить, и я позволю тебе кончить. Снова. Ты только что кричала от наслаждения.
Я с трудом разомкнула губы:
— Это не мои желания.
Кондор улыбнулся:
— А разве теперь есть какая-то разница? Разве твоему телу не все равно? Оно хочет чувствовать.
— Мне не все равно.
Мои ответы не нравились. Лигур коснулся моей спины, и я выгнулась, наконец, ощутив боль, которую так ждала. Она отрезвляла, забивала отголоски других ощущений. Я почти хотела ее, чтобы больше ни о чем не думать. Этот человек отравлял воздух. В его присутствии я будто утрачивала способность ясно мыслить. Я закусила губу, чтобы не застонать, когда его горячая рука надавила еще сильнее.
— Это лучше? Лучше того, что ты испытала несколько минут назад? Не думаю, что тебя заботило, откуда именно взялись эти чувства. Тебе было плевать. Интересовало лишь наслаждение.
Я сглотнула, ощущая какую-то сумасшедшую решимость самоубийцы:
— Боль — настоящая.
Кондор нажал на спину еще сильнее, и я до скрипа сцепила зубы:
— Значит, мне не стоило прерывать развлечение высоких господ? Нужно было позволить засечь тебя до смерти? Ты бы этого хотела?
Я молчала. Во рту пересохло, и каждый вдох обдирал горло. Значит, снова это чудовище… Я хорошо помнила то, что говорила Финея — чтобы были благодарнее. Бла-го-дар-не-е. Он пытался мять меня, как кусок глины. Придавать нужную форму, нужную гладкость. Дрессировать, как собаку. Что от меня останется?
Я с трудом облизала губы:
— Я не просила.
Он коснулся пальцами моей щеки:
— Еще попросишь. Я тебе обещаю. Жизнь в Кольерах разнообразна. Своим упрямством ты вредишь лишь сама себе. Ты уже связана со мной, и это не изменить. Ты никогда не справишься с действием седонина. Мое присутствие лишь укрепляет эту связь. С каждым касанием… Но мое терпение не вечно. Смотри же, моя красавица, может случиться так, что ты, наконец, покоришься, не в силах совладать с собой, но мне будешь уже не нужна… У ненужных женщин здесь самая незавидная участь.
Я молчала, и он принял эту паузу за колебание. Снова и снова гладил мою щеку:
— Глупая маленькая рабыня… Ни с одним мужчиной ты не сможешь больше испытать того, чего смогу дать тебе я. Это неизбежно.
Я снова сглотнула:
— А разве эти ощущения чего-то стоят без настоящего чувства?
Он склонился к самому лицу:
— Какого?
— Без любви… — я сама понимала, как глупо и наивно это звучит, и даже внутри горько улыбнулась сама себе.
— Я разрешу тебе любить меня…
— Разрешите? Думаете, вас возможно полюбить?
Глава 32
Я уже понимала, что сделала чудовищную ошибку. По его изменившимся глазам. Они отрезвили меня. От этого взгляда перевернулось все внутри, и это будто вырывало меня из липкого нездорового морока, в котором я находилась. Я сошла с ума, растеряла чувство самосохранения. Это место сводило меня с ума. Хотелось затолкать свои слова обратно в глотку, вымарать, забыть. Но ничего уже не исправить — я показала себя последней дурой, которая ничему не учится даже на собственной шкуре. Чего мне еще? Каких еще предлогов? Каких угроз, чтобы я, наконец, опомнилась? Лишь бы он не лгал.
Я должна все исправить. Сказать то, что он хочет услышать. Делать то, что он хочет, если это уменьшит мои страдания. Игры в гордость кончились. Но что я должна сказать теперь, после того, что уже наговорила в каком-то необъяснимом припадке?
Я открыла было рот, но на мои губы тут же легли темные пальцы:
— Я больше не желаю тебя слушать. Не смей открывать рот. Пока я не позволю. Теперь будешь слушать ты.
Он не убрал руку, лишь сильнее надавил так, что от зубов стало больно:
— Не хочешь покориться мне — покоришься десяткам других. Я лично за этим прослежу. Ты поймешь, что такое новые господа. Одни за другими. С фантазией и без. Кажется, именно это тебе обещали. Наши желания не расходятся… значит, осуществятся в двойном размере. Это тоже своеобразная… любовь… о которой ты, оказывается, любишь рассуждать. Посмотрим, насколько тебя хватит. Я буду с нетерпением ждать, когда ты приползешь. А ты приползешь, потому что слишком мало знаешь. — Он вновь коснулся моей щеки: — Но я не зверь. И болезнь, и лекарства размягчают разум, и я дам тебе шанс. Последний. Когда ты выйдешь отсюда и будешь в состоянии как следует меня отблагодарить.
Мои губы вновь дрогнули, но он надавил еще сильнее. Бегло огляделся, схватил с медицинской стойки самоклеющуюся повязку и просто припечатал, будто влепил пощечину.
— Я велел заткнуться.
Кондор тут же развернулся и вышел.
Я с трудом отлепила неверными пальцами от губ эту медицинскую дрянь. Повязка уже была мокрой от слез. Что я наделала? Что я только что наделала? Я обезумела, как эта полоумная стерва!
По истерзанной спине прокатила волна мучительного жара, возвращая боль. Так драли ссаженные колени, когда я падала в детстве. Ранки покрывались засохшей коркой и тянули при каждом движении. Сейчас эти ощущения многократно усилились, но были уже не важны.
Он нарочно застал меня врасплох, не позволяя опомниться. Глумился, наслаждаясь моей беспомощностью. Провоцировал. И я поддалась. Просто, легко, предсказуемо. Он знал это. Как и прекрасно знал, что в итоге я сдамся, если во мне осталась хоть капля разума. И теперь этот жест будет выглядеть еще отвратительнее после жалкой бессмысленной бравады. Только бы он не лгал, что будет лишь он один. Но разве можно верить чудовищу из Кольер? И как пережить такое унижение?
Меня передергивало от воспоминания о его касаниях, от того, как реагировало мое отравленное тело. Я чувствовала себя грязной, распластанной. Просыпалось какое-то звериное плотское чувство, в котором не было ничего от сердца. Лигур всего лишь превращал меня в похотливую податливую самку. И теперь то, что до этого момента представлялось наивным и глупым, обращалось в желанные воспоминания, из которых я по крупице выуживала настоящее. Я думала о Грейне, цеплялась за прошлое. Сейчас я была благодарна ему за то чувство влюбленности, в котором находилась несколько недель. Оно было, и теперь я хотела его сохранить, как самый ревнивый секрет. Такой инородный в этом ужасном месте.
Я
