в полную силу. Быстрые хлесткие шлепки. Сейчас было похожее ощущение. Будто этому ублюдку недоставало то ли сил, то ли желания. Слабая ленивая рука.
Вновь тишина. Похоже, меня разглядывали. Молчание моего мучителя, биение сердца в висках, покалывание в щеках, щебетание птиц и жужжание оранжерейных насекомых. Эта пытка неведением была хуже всего прочего. Я хотела знать. Я имела право знать. Я глохла от этого желания.
Все напряглось внутри, когда я почувствовала, что повязка на лице слабнет. Я, наконец, открыла глаза, но пока не различала перед собой ничего, кроме мутных пятен. Зелень оранжереи и большое небесно-голубое пятно. Но когда зрение восстановилось… я не хотела верить, что вижу перед собой женщину.
Она совсем не изменилась с той кошмарной встречи, молодая жена Пия Мателлина. Кажется, ее звали Урсулой. Даже в нежных голубых складках все так же виднелся живот. Еще маленький, но уже заметный. Она снова была беременна.
Я совершенно растерялась. Смотрела на нее, и только и смогла выдавить:
— Вы?
Ее губы презрительно скривились:
— А ты хотела увидеть кого-то другого, дрянь?
Я с трудом сглотнула:
— Зачем?.. Зачем?
Ее синие глаза бешено вспыхнули, и она снова ударила меня по щеке:
— Ах, зачем? И ты еще спрашиваешь, тварь? У тебя короткая память?
Я покачала головой:
— Я не знаю. Клянусь, не знаю.
Она вцепилась в мои волосы, оттягивая. Я хотела ослабить ее хватку, но не смогла поднять руки. Она дышала мне в лицо, глядя сверху вниз с высоты своего роста:
— Так ты не знаешь… Конечно, ты не знаешь, что такое потерять ребенка по вине подобной твари. Мальчика! Сына! Слышишь, ты?
Урсула дернула с такой силой, что казалось, будто в ее кулаке остался клок волос. Но эти обвинения были настолько невообразимы, что я растерялась, впала в оцепенение. Наконец, я покачала головой:
— Но при чем здесь я? Что я сделала вашему сыну?
Она вновь вцепилась в мои волосы, дышала прямо в лицо:
— Я пришла лично сообщить тебе, что ты сгниешь здесь. Я прослежу, чтобы ты насладилась всем спектром ощущений. Испытала все возможные радости этого места.
Я не могла оторвать взгляда от ее раскрасневшегося лица. Мраморная кожа от возбуждения пошла уродливыми багровыми пятнами, в глазах горели острые лихорадочные искры. Она то и дело облизывала пересыхающие губы и будто отплевывалась. Я бы сказала, что она безумна, вероятно, так и было, но мне это не сулило ничего хорошего. А впрочем… чего мне было терять, тем более теперь, когда все встало наконец, на места? Хуже быть не может.
Гадина ухватилась за мой подбородок, склонилась к самому лицу:
— Ты здесь сдохнешь. Медленно и мучительно, день за днем превращаясь в самую грязную похотливую шлюху. Тобой станут распоряжаться, как самой дешевой дрянью. Я так прикажу.
Я все смотрела в ее глаза. Злые, колкие, воспаленные. В них плескалась ярость. Фанатичная, беспредельная. Я ненавидела ее, эту истеричную тварь. Ненавидела как никого, никогда в жизни. И это было невыносимо.
Я подалась вперед, насколько смогла, и плюнула в ее породистое лицо. И какое тепло мурашками разлилось внутри! Будто я совершила великий подвиг. Стерва на мгновение опешила, застыла. В глазах мелькнула абсолютна я растерянность, но тут же сменилась гневом. Урсула занесла руку и ударила по щеке так, что зазвенело в голове. Не ожидала я такого удара от женщины.
Удивительно, но от второго удара она удержалась, хоть эта мука и отразилась в ее полоумном взгляде. Она несколько мгновений терла ладони о платье, вдруг, словно ужаленная, метнулась в сторону, и я увидела в ее руке длинный хлыст с полированной ручкой. Я не успела охнуть, как цепи, словно наделенные интеллектом чудовищные змеи дернули меня вверх, сковывая руки над головой. Теперь я стояла навытяжку, и тут же жалящий кончик хлыста облизал ребра, заставляя меня подавиться вдохом. Боль пришла через какое-то время, точнее, осознание боли, какую я не испытывала прежде. Еще удар. Еще. Казалось, меня рассекают пополам вместе с кожей и костями. Лишь несколько ударов, а я уже была едва жива.
Вдруг стерва остановилась, и стало даже странно, что я не слышу прорезающий воздух свист. Похоже, она попросту устала. Я видела, как она несколько мгновений глубоко дышала, тронув живот, как ходила ходуном ее внушительная грудь. Будто очнувшись, она отошла в сторону, и я с ужасом увидела стоящего у фалезии смотрителя Радана.
— Давай ты. Хочу, чтобы с нее слезла кожа!
Глава 29
Я впервые видела Радана таким. Потерянным. С него будто облупился весь имперский лоск. Лицо посерело, глаза смотрели куда угодно, только не на меня. Он мял в пальцах ручку хлыста:
— Не довольно ли с нее, госпожа? Хилая девка, не выдержит.
Высокородная стерва нервно кусала губу. Задрала подбородок:
— Что это ты? Пожалел? — Она презрительно скривилась, медленно закивала, скорее, самой себе: — А что я могла еще ждать от низкорожденного?..
Радан молчал. По-прежнему смотрел в сторону. Даже закралась мысль, что ему было стыдно передо мной. Смотритель был дрянным человеком. Угодливым, завистливым, пакостным. Брызгал слюной, пытаясь демонстрировать собственную важность, собственную власть, но неизменно оставался мелким… Сейчас и вовсе будто уменьшился и выцвел. Мама была права — каждый должен быть на своем месте.
Радан, наконец, посмотрел на Урсулу:
— Я пекусь лишь о ваших деньгах, госпожа. Девчонка обошлась слишком дорого — можно было бы купить троицу отличных вериек. И если она не вынесет… я… не хочу нести груз вашего убытка.
Стерва какое-то время молчала, губы нервно подрагивали. Она поглаживала свой небольшой живот, будто это успокаивало.
— А ты не считай чужие деньги. И делай, что велят. Иначе… не ровен час, и сам можешь невзначай оказаться в не самом приятном месте. — Она коснулась хлыста в его руках: — Ну же! Или духу не хватает? Ты так немощен, Радан?
Я смотрела на него с надеждой. На мгновение даже перехватила взгляд, но Радан тут же отвел глаза. Он не мог на меня смотреть, а это говорило о том, что где-то глубоко внутри еще осталась какая-то совесть. Не знаю, какую роль он сыграл во всей этой истории, но рука у него не поднималась — это было очевидно.
Спина горела. Целиком. Не было конкретного источника боли, она разлилась, как вода, заполнила все без остатка. Снаружи и внутри. Я не могла даже вообразить, что будет, если хлыст вновь пройдется по свежим ранам. От одной этой мысли пересохло во рту.
Она засмеялась, эта полоумная тварь.
