бесполезным, глупым. Всего несколько минут назад я чувствовала себя почти счастливой, мнила, что что-то могу.
Ничего я не могу…
Я села в изголовье своей кровати, поджала ноги, накрылась тонким одеялом. Подсунула под него руки и терла ладони друг о друга, скручивая налипшие листья в тонкую трубочку. Я продержала листья достаточно долго, они уже завяли от тепла, утратили упругость и толщину, стали похожи на кусочки влажной тряпки. Теперь они не имели никакого значения — я не успела. Не было даже уверенности, что я вообще смогу вернуться в тотус. Живой.
Трубочка вышла тоненькой, похожей на хилую вялую ветку. Я просто подсунула ее между металлической планкой кровати и матрасом. Даже если что-то и найдут — это уже не будет иметь никакого значения. Плевать.
Когда явилась Пальмира, я не возражала. Даже показалось, что это вызвало ее удивление. Но имперка тоже оказалась не слишком словоохотливой и больше молчала. Может, жалела меня. Может, испытывала какое-то чувство вины… но едва ли. Такие, как Пальмира, не мучаются совестью, иначе она не выполняла бы свою омерзительную работу.
Меня снова вымыли уже знакомые девочки, кожу натерли какой-то пахучей дрянью. Я не сразу разобрала, что это запах амолы. Даже обоняние пыталось отгородить меня от происходящего. Обреченность и апатия. Бунтовать было бессмысленно — лишь оттяну агонию. Единственное, что я хотела сейчас — увидеть, наконец, этого неизвестного ублюдка, который меня заказал. У меня не было ни единой догадки. Что я сделаю, когда увижу? Не знаю. Сама не знаю…
Я едва стерпела, когда мои соски вымазали красным лаком, как у заправской шлюхи. Вздрогнула, когда на бедра лег ледяной пояс из плоских колец аргедина. Но самым невыносимым оказался тяжелый ошейник, который защелкнулся с омерзительным щелчком. Цепь повисла вдоль моей спины. Я зажмурилась, сглотнула. Старалась отгородиться, отодвинуться. Порой ловила напряженный взгляд Пальмиры и опускала голову. Я была благодарна ей за молчание. Очень благодарна. Иногда молчание не имеет цены.
Мне все же полагалось платье. Розовое, как крем, почти абсолютно прозрачное, но оно все равно ощущалось некой защитой. Я старалась не думать, как выгляжу, не представлять. Это уже не имело значения.
Коридоры, лестницы, повороты. Смоляная блестящая шишка Пальмиры прямо перед глазами, шумное дыхание вальдорцев. Из обреченного оцепенения меня вывело лишь понимание, что мы заходим в оранжерею. Сердце кольнуло — это было символично, но я так и не смогла понять, какие чувства вызвал этот странный факт. Я больше не хотела ничего анализировать.
Пальмира поставила меня под раскидистым парибусом, попросила снять туфли. Я подчинилась. Даже не смотрела по сторонам. Имперка вновь окинула меня взглядом, вдруг склонилась и прошептала едва слышно:
— Жаль, что так… Прости, я больше ничего не могу…
Эти слова удивили, несмотря на обстоятельства, даже на мгновение выдернули из тупого оцепенения. Не может «больше»? Больше чего? Больше молчания? Больше чего она не может?
Но Пальмира тут же отошла, кивнула вальдорцам. Они зашли мне за спину, и на моих запястьях защелкнулись блестящие металлические ободы. Я с ужасом приподняла руки, чувствуя тяжесть цепей, которые с лязгом волочились по камню. Внутри все сжалось от этого звука. Меня будто погрузили под воду. В ушах шумело, птичьи пересвисты впивались в виски ультразвуком, будто задевали где-то в мозгу скрытые болевые точки, о которых я раньше даже не подозревала. Хотелось прошептать самой себе, что все это сон, воспаленный кошмар, но губы не слушались. Я лишь растерянно смотрела по сторонам. На зелень листвы, которая сливалась в одно сплошное непроглядное пятно, на скалоподобные фигуры вальдорцев. В груди колотилось, тупая боль разливалась по ребрам. Казалось, что каждый удар сердца может стать последним. Паника заливала теплом, от макушки будто стекала вниз, к босым ступням.
Ни единой мысли. Кажется, никогда в жизни мне не было настолько страшно. Это чувство не передать словами. Для него нет слов. Представилось, будто я умерла, когда на глаза легла плотная мягкая повязка.
Я осталась одна.
Или… уже нет…
Глава 28
Липкое зудящее ощущение чужого присутствия. Говорят, у слепых порой до невозможности обостряются иные чувства. Слух, обоняние. Интуиция… Я будто ощущала далекое тепло чужого тела, тихое биение чужого сердца, дуновение чужого дыхания. Чужие застоявшиеся мысли. Плотные, как желе, ядовитые, как кислота.
Невыносимо. Как же невыносимо!
Привычные звуки сада будто отделились, смешались, размазались, слились невнятным фоном. Топили меня. И я тонула, погружалась на глубину. Вдох. Другой. Еще. До рези в груди, до головокружения. До теплой пугающей обреченности.
Но ничего не происходило. Смертельная мука ожидания, боль предчувствий. Повязка на глазах сводила с ума, и я не понимала, почему до сих пор не сдернула ее. Занесла было руки, но металлические оковы впились в запястья, останавливая, цепи натянулись, звякнули. Я снова дернулась с шумным вздохом, но ничего не вышло. Еще и еще. Желание освободиться от проклятой повязки стало настолько сильным, что я почти задыхалась. Билась под грохот цепей. Опустила было голову, намереваясь нагнуться к рукам, но тут же выпрямилась, боясь упасть. Голова кружилась, сознание мутилось. Мне никогда не приходило в голову, насколько беспомощен может быть человек, лишившись зрения, насколько уязвим. Зрячий не задумывается об этом.
Я набрала в грудь побольше воздуха, сосредоточилась на том, что собираюсь сделать. Главное — устоять на ногах до того мгновения, как сорву проклятую повязку. Я нагнулась к левой руке, уже коснулась ледяными пальцами лба, подцепила эластичную ткань кончиком ногтя, но резкий неожиданный рывок заставил рухнуть на пол. Плашмя, без возможности опорой выставить руки. Холодный камень под щекой, запах влажной земли. Такой странный и чужеродный сейчас.
Он был совсем рядом, мой мучитель, я чувствовала его, будто прощупывала ауру, энергетическое поле. Дыхание замерло, сердце обрывалось. Мне представлялось, что он склоняется надо мной, и я чувствую волны тепла, исходящие от чужого тела. Невыносимо до такой степени, что даже страх отступил. Его место заняла пустота, которая, как черная дыра, высосала все живые человеческие чувства. Наверное, у любого страха есть предел. И тогда страх умирает.
Дрогнула цепь ошейника за моей спиной, и тут же металлический обод впился в горло. Я приподнялась, чтобы не задохнуться, потянулась. Наконец, с трудом встала. Я вдруг лихорадочно попыталась угадать, кого увижу, будто от этого зависела моя жизнь, но вновь не было ни единого предположения.
Вдруг щеку обожгло, голова запрокинулась. Пощечина… Следом — еще. Пару раз я получала пощечины от мамы. За дело, разумеется. Думаю, она била скорее для острастки, не
