И нет, я вроде как симпатичный.
— А что тогда?
Его пальцы сжимают мои чуть сильнее. Он снова не отвечает, а я снова не задаю вопросом.
— О чём новая песня? — говорю тихо.
— О любви, конечно же.
— Трудно писать?
Мы лежим молча, и я чувствую, как его дыхание выравнивается. Как напряжение медленно уходит из его тела. Как он расслабляется после моих вопросов.
— Знаешь, что самое странное? — говорит он вдруг.
— Что?
— Я привёз тебя сюда, чтобы ты успокоилась. А сам... сам не могу успокоиться.
— Почему?
Долгая пауза. Потом:
— Потому что ты рядом.
Слова застревают у меня в горле. Я не знаю, что сказать. Просто сжимаю его мизинец своим.
Его пальцы переплетаются с моими — полностью, крепко. И я раньше как-то не замечала, что он в перчатках, а теперь чувствую. Он даже свою кожу на руках не даёт мне разглядеть…
— Я пишу песню, — говорит он вдруг. — Уже три месяца. Не могу закончить.
— Почему?
— Потому что не знаю, чем она должна закончиться. — Он замолкает. — Счастьем или болью.
— А может, и тем, и другим?
Он поворачивает голову, и я чувствую его взгляд. Хотя сама уже смотрю наверх.
И вдруг начинается дождь.
Глава 34
КОУЛ
Маркус не закрывает рот уже десять минут. Слова льются сплошным потоком — про какую-то девку с первого курса, про то, как он её отодрал в машине, про то, какая она была мокрая. Я облокачиваюсь о стену, держу бутылку пива между пальцев и смотрю на дверь.
Эстер сказала, что выйдет на минутку. Где-то час назад?
Мой котёнок. С её мягкими волосами, всегда пахнущими яблоками. С её улыбкой, от которой что-то сжимается в груди. Она не похожа на всех этих накрашенных кукол на вечеринке — она натуральная, настоящая. Моя.
— Эй, Коул! — Маркус толкает меня локтем. — Ты вообще слушаешь?
— Угу.
— Пиздишь. — Он ухмыляется, делает глоток из своей банки. — Где твой котёнок? Наврху в кроватке? Вы, типа, того… — Он делает непристойный жест рукой. — Потрахались наконец?
Я медленно поворачиваю голову. Смотрю на него.
— Повтори.
Маркус не идиот. Обычно. Но сегодня он уже на грани, а алкоголь делает из него клоуна.
— Да ладно, чувак! — Он расплывается в улыбке. — Сколько можно ждать? Два года уже вроде как встречаетесь, а ты до сих пор…
Я бью его в челюсть раньше, чем он договаривает. Маркус падает назад, врезается в столик, пиво разливается по полу. Музыка не останавливается, но половина комнаты поворачивается к нам. Кто-то смеётся. Кто-то присвистывает. Завтра извинюсь перед Саксом, перед Лилиан и Эстер за принесённый ущёрб из дома. Сегодня же...
— Какого хрена?! — Маркус трёт подбородок, смотрит на меня снизу вверх. В глазах вижу непонимание вперемешку с яростью.
Я наклоняюсь, сжимаю бутылку крепче.
— Ещё раз про неё скажешь, я тебе выбью зубы. Понял?
Он не понимает. Никто не понимает. Эстер — не как все остальные. Она добрая. Слишком добрая для этого мира, для этих уродов, для меня, чёрт возьми. Она помогает бездомным котятам, улыбается незнакомцам, жертвует деньги в детские дома. Она чистая. И я не позволю этим мудакам пачкать её своими грязными мыслями.
Тишина. Потом он кивает. Я выпрямляюсь, делаю глоток тёплого пива и отворачиваюсь.
Напряжение висит в воздухе. Я чувствую взгляды, слышу шёпот. Мне плевать. Пусть думают, что хотят. Пусть обсуждают.
Дверь открывается.
Я поднимаю взгляд автоматически, потому что жду Эстер.
Но входит не она.
Элиза.
Мать твою.
Она стоит в дверном проёме в рваных колготках, чёрной толстовке с огромными буквами «ИДНХ», в юбке, которая больше похожа на тряпку. Волосы растрёпаны, чёрная подводка размазана вокруг глаз так, будто она спала с ней неделю. На губах намазюкана тёмная помада. Пирсинг в носу, в бровях, в ушах. Она выглядит как ходячий плакат с надписью «держись от меня подальше».
Полная противоположность Эстер. Моя девушка никогда не вымазала бы себя в такую херню. Она красивая без всего этого — естественная, с веснушками на носу, с розовыми щеками, красивыми голубыми глазами.
Кто-то хихикает. Элиза не обращает внимания. Она осматривает комнату, жуёт жвачку, и её взгляд останавливается на мне.
Элиза...Элиза...Элиза. Грёбанная свобдная сестра, которую я не могу терпеть. Просто не выношу. Она виновата в том, что моя мать живёт с гандоном, думающим, что бить женщин — норма. Нихуя. И если бы у моей мамы не было сына, то есть меня, скорее всего он бы избивал её до полусмерти. Как когда-то делал это с Эли. Она же могла просто сказать, когда моя мама приходила к ним ни раз, что отец конченный. Но нет, она улыбалась, говорила какой он душка и ПОЗВОЛИЛА стать нам частью этого дерьма.
Я иду к ней быстрыми шагами. Хватаю за руку и тащу на кухню, в некое подобие закутка. Она не сопротивляется, только фыркает.
— Какого чёрта ты здесь делаешь, ЧУДОвище? — Я закрываю дверь за нами, поворачиваюсь к ней.
Элиза закатывает глаза. Хлопает жвачкой прямо перед моим лицом.
— Разве здесь не вечеринка? — Её голос звучит скучно, будто она отвечает на вопрос учителя. — Что завёлся так?
Я сжимаю челюсти.
— Здесь нет твоих дружков-придурков-нариков. Уходи.
— Пришла сюда, потому что здесь моя подруга, — она пожимает плечами. — Не могу до неё дозвониться.
Я смеюсь. Коротко и зло.
— У тебя нет друзей.
Элиза ухмыляется. И что-то в этой ухмылке меня бесит сильнее обычного. Я делаю шаг вперёд, хватаю её за плечи, притягиваю к своему лицу. От неё несёт сигаретами — резко, въедливо. Тонна тонального крема на лице, такая толстая, что кажется, будто она носит маску. Чёрная подводка, размазанная до висков.
— Ты когда-нибудь умываешься? — Я смотрю на неё с отвращением. — Выглядишь убого.
Она не моргает.
— А ты живёшь убого. — Её голос спокойный, почти ласковый. — Бросил бы уже свою девушку, чтобы спокойно трахать всех подряд, а не шкериться, пока Эстер тебе не дала.
Я хватаю её за волосы. Резко. Она вскрикивает, но я уже тащу её к раковине. Включаю кран. Холодная вода бьёт по её лицу, по волосам. Элиза орёт, дёргается, но я держу её крепко, одной рукой прижимаю к раковине, другой смываю всю эту чёрную херню с её лица.
Тональный крем стекает серыми потёками. Подводка превращается в грязные ручьи. Помада размазывается по подбородку.
Я отпускаю её. Кидаю полотенце.
— Вытрись. Убери эту херню с лица. Сними все свои пирсинги. Возможно, станешь похожа на человека, и хоть кто-то с тобой потрахается, убогая.
Элиза поднимает голову.
