будто ледяная волна в бурном море. Я забываю, где нахожусь, забываю про шум за стенами, про запах сырости и табачного дыма. Меня утягивает назад, в тот день, когда мир, который я так бережно строила, треснул и рассыпался под ногами.
Я помню её голос — приторно-сладкий, с ленивой насмешкой, с этим мерзким оттенком самодовольства. Он разъедал слух, капал, как яд на свежую рану, проникая всё глубже, оставляя болезненные ожоги.
— Ох, милая, ты же не думаешь, что ты у него одна?
Я тогда засмеялась. Какой нелепый бред. Айзек — мой Айзек — не мог так поступить. Он любил меня, я была уверена в этом так же, как в том, что утром взойдёт солнце.
Но она не замолчала.
— Он был у нас двоих. Всю ночь.
Я помню, как внутри что-то содрогнулось, едва заметной трещиной прошлось по сердцу.
— Врёшь.
Она улыбнулась, откинула рыжие волосы за спину, сделала шаг ближе, и мне вдруг захотелось врезать ей прямо в это лживое лицо.
— Правда? А если я расскажу тебе всё в подробностях? Как он сначала пил, а потом… ну, сам знаешь.
Она сказала это так небрежно, словно речь шла о чём-то обыденном, незначительном. Но для меня этот удар был смертельным.
Я искала его взгляд. Искала спасения в его глазах, хоть какой-то надежды, хоть тени сомнения.
Но он молчал.
Он просто стоял и смотрел на меня.
С выражением, которое я не могла понять.
Не говорил ни слова.
И это молчание было хуже ножа в спину.
Я разрывалась изнутри, рвалась в клочья, задыхалась в собственном гневе и боли.
— Как ты мог? — Я кричала, не веря, не желая верить. — Почему ты молчишь?
Но он не мог.
Боги, он действительно не мог.
Я была слишком ослеплена своей болью, чтобы увидеть правду. Чтобы понять, что передо мной стоял человек, раздавленный не меньше меня.
Но тогда я этого не видела.
Видела только предательство.
Я помню, как сорвалась с места, как бросилась прочь, пытаясь убежать от него, от неё, от этой отвратительной правды.
А он не остановил меня.
Не позвал.
Не попытался объяснить.
Тогда я решила, что это подтверждение всему, что сказала она.
И вот теперь я стою в тёмной уборной подпольного бара, сжимаю в руках магический кристалл и смотрю на него, едва дыша.
Кровь стынет в жилах.
Рыжая ведьма.
Она смеялась тогда, когда я уходила, кричала мне вслед, что я дура.
И я действительно была дура.
Боги.
Только не это.
Она мертва.
И он здесь.
Со своим кристаллом.
Со всей моей болью.
С нашей болью.
Я возвращаюсь к нему, едва передвигая ноги. В груди всё горит, сжимается в мучительный комок, будто сердце пытается сжаться до размеров крошечного осколка.
Айзек сидит у стойки, пьёт что-то тёмное, крепкое, но, сто́ит мне подойти ближе, взгляд его тут же цепляет меня. Он знает. Он знал, что я посмотрю. Ждал, когда это произойдёт.
Я останавливаюсь перед ним, не в силах сказать ни слова. Рука дрожит, когда я кладу кристалл на стойку между нами. Всё внутри перевернуто, сознание стучится в собственные стены, стараясь справиться с тем, что я только что увидела.
Айзек молчит. Долгую, тягучую секунду просто смотрит на меня, а потом притягивает к себе.
Я не сопротивляюсь. Не могу.
Мои руки хватаются за его рубашку, пальцы сжимаются в ней, будто это единственное, за что можно удержаться в этом вихре чувств. Я вдыхаю его запах — смесь кожи, табака и чего-то родного, давно забыто́го. И в этот момент я ломаюсь.
Горячие слёзы капают с моих ресниц, теряются в ткани его одежды, оставляют следы, которые исчезнут в мгновение ока. Но он чувствует. Он гладит меня по спине, его руки обнимают крепко, надёжно, как раньше, когда я ещё думала, что этот человек — моя единственная защита в мире, полном лжи и жестокости.
Он зарывается лицом в мои волосы, губы касаются моей макушки, а потом шёпот.
— Прости меня.
Его голос хриплый, срывающийся, полный чего-то, что я не могу назвать.
— Прости, любимая.
Словно сломленный.
Словно это он, а не я, сейчас захлёбывается этой болью.
Я сжимаю губы, стараясь дышать глубже, стараясь прийти в себя. Я не могу позволить себе слабость. Не здесь, не сейчас. Я знаю, что не могу доверять Айзеку. Знаю, что он может всё так же лгать, водить меня за нос. Но в этот момент я не могу оттолкнуть его.
Я позволяю себе сломаться. Пусть ненадолго, пусть только в его руках.
Потому что это больно.
Потому что правда, которую я только что узнала, перевернула всё, во что я верила.
Потому что, возможно… возможно, я никогда не должна была от него уходить.
Он продолжает гладить мою спину, его пальцы рисуют успокаивающие круги, и я не могу не прислушиваться к этому ритму. Его сердце бьётся ровно, уверенно, но я чувствую, что внутри он такой же разорванный, как и я.
— Всё хорошо, милая, — шепчет он мне в волосы, пальцами сжимая мой затылок, притягивая ближе. — Всё хорошо.
Ложь.
Ничего не хорошо.
Но в этот момент я не могу оттолкнуть его.
Я вскидываю голову, встречаюсь с его взглядом, и в этих серых глазах всё — сожаление, боль, вина, страсть. Я вижу в них того Айзека, которого любила. Того, кого потеряла.
Поцелуй срывается с его губ внезапно, солёный от моих слёз, но горячий, требовательный. Он впивается в меня с жадностью, с голодом, словно все эти месяцы жил без воздуха, и только сейчас снова смог дышать.
Я отвечаю так же.
Я забываю обо всём, кроме того, как его язык проникает в мой рот, как наши дыхания смешиваются в этом бешеном, обезумевшем ритме. Как его руки хватают меня за талию, притягивают к нему так, будто он хочет стереть последние границы между нами.
Его шаги решительны, твёрды. Мы отступаем, пока моя спина не встречает холодную деревянную дверь. Он рывком распахивает её, затаскивает меня внутрь, захлопывает, загоняя меня в этот маленький, тёмный угол.
Я не знаю, что это за место.
И мне всё равно.
Айзек рычит мне в губы, его руки срывают с меня одежду, пальцы бегут по моей коже, пока я выгибаюсь в его ладонях.
— Ты моя, — шепчет он, осыпая мою шею жадными поцелуями. — Всегда была.
Я не могу думать, не могу сопротивляться, не могу
