— шепчет он, и его пальцы чуть сильнее прижимают рану.
— Мне почти не больно…
— Ты теряешь слишком много крови, Эви. Так что молчи, дыши и постарайся не умирать. Прошу тебя.
Я закрываю глаза, чувствуя, как его тепло проникает в меня. Калеб что-то кричит, я чувствую, как карета ныряет в последний резкий поворот, и…
Люди в белом мелькают перед глазами. Чьи-то руки хватают меня, кто-то разрывает ткань на моём боку, кто-то что-то приказывает громким, уверенным голосом.
— Мы её не потеряем. Тащите удерживающие артефакты!
— Слишком бледная.
— Быстро, приготовьте настойку!
Голоса растворяются. Всё растворяется.
Тьма.
Я медленно прихожу в себя, ощущая странную тяжесть.
Что-то удерживает меня.
Медленно открываю глаза и чувствую тепло.
Айзек.
Он лежит рядом поверх одеяла, его рука перекинута через мою талию, дыхание ровное, глубокое. Спит.
Оглядываюсь и понимаю, что я в больнице. Видимо в палате. Он остался со мной, почему-то от этого внутри невероятное тепло. Потом вспоминаю, что Айзек предатель и верить ему нельзя.
Первый порыв — отстраниться. Но…
От того, что он рядом слишком хорошо. Слишком неправильно приятно.
Как бы я ни злилась на него, как бы ни пыталась оттолкнуть прошлое, его тепло сейчас — единственное, что даёт ощущение безопасности.
Я закрываю глаза и прижимаюсь к нему чуть ближе.
Он не просыпается, но его рука бессознательно сжимает меня крепче.
Я улыбаюсь.
И засыпаю снова.
Глава 14
Утро наступает слишком резко. Я моргаю, тяжесть в веках, голова чуть кружится, но сознание уже проясняется. Двигаюсь, и болезненный укол в боку напоминает о вчерашнем.
Айзека рядом нет.
Я провожу ладонью по одеялу там, где он лежал, но оно уже остыло.
Лёгкий стук в дверь, и заходит целительница — пожилая женщина с морщинами в уголках глаз. В её руках склянка с горько пахнущей жидкостью.
— Как себя чувствуешь?
— Лучше, чем вчера, — отвечаю хрипло.
Она смотрит на меня оценивающе, затем подаёт настой.
— Выпей. Это укрепит твои силы. Через час тебя выпишут.
С тоской смотрю на склянку, но всё-таки делаю глоток. Отвращение накрывает волной, но я заставляю себя проглотить целебную дрянь.
Час пролетает быстро.
Стою у дверей больницы, вдыхаю прохладный воздух и впервые ощущаю себя действительно живой после вчерашнего.
Калеб ждёт меня у кареты. Высокий, крепкий, всегда собранный. Когда он замечает меня, его губы едва заметно дёргаются.
— Доброе утро, — произносит спокойно, но я вижу, как его взгляд быстро пробегается по мне, оценивая.
— Утро как утро, — пожимаю плечами, подходя ближе.
— Ты бледная.
— Всегда была.
— Нет, не такая.
— Калеб, я в порядке.
Он смотрит долгим, изучающим взглядом, затем берёт меня за локоть, мягко, но уверенно.
— Пойдём.
Я позволяю ему помочь мне сесть в карету.
Когда мы въезжаем в город, меня накрывает ощущение чуждости. Здесь всё иначе. Узкие, словно сплетённые в хаотичный лабиринт улочки, дома с покосившимися крышами, нависающие над дорогой, как старые хищники, скрывающие добычу в своих тенях. Воздух густой, наполненный смесью дыма, пряностей, дешёвого алкоголя и чего-то ещё… сырости, разложения, тайны.
Этот город не живёт по обычным законам. Он — порождение ночи, созданное для тех, кто не боится шагать по его узким переулкам и не теряется в его безликих тенях. Здесь чужаков не любят, а чужаков в форме ищейки и подавно.
— Ты слишком напряжён, — тянет Айзек лениво, наблюдая за Калебом, который пристально изучает улицы. — Прямо сейчас ты выглядишь так, будто мечтаешь развернуть лошадей обратно.
Калеб не отрывает взгляда от дороги, но я вижу, как напрягается его челюсть.
— Я не привык работать в местах, где слово «закон» — лишь насмешка. Но это не значит, что я не справлюсь.
— А я привык.
Айзек ухмыляется, откидывается на спинку сиденья, вытягивает ноги так, что чуть не задевает Калеба.
— Ты тут уже бывал, да? — спрашиваю его, наблюдая, как он лениво ведёт взглядом за очередным прохожим, коротко кивает в ответ мужчине с татуировкой на шее.
— Именно.
— Только не говори, что на самом деле заманил нас сюда в своих личных целях, — уточняю, видя, как к нему подходят трое мужчин, переговариваются на непонятном наречии, передают что-то в его ладонь, и он так же незаметно это убирает.
— Нет, но это не значит, что я не могу совмещать, милая, — довольно улыбается Айзек, скользя по мне взглядом, от которого пробегает знакомый разряд электричества.
Калеб сжимает кулаки, но не вмешивается. Хотя мне кажется, если бы у него был выбор, он бы сейчас с удовольствием арестовал Айзека и всех остальных, кто попадается нам на пути.
— Это город воров, убийц и контрабандистов, — говорит Калеб, переводя взгляд на меня. — Надо вести себя осторожно.
— Только тебе, Калеб, — усмехается Айзек. — Это наш со Снежинкой город. Тут все такие же, как и мы. А если что-то случится, она под моей защитой.
— Твоя защита — не аргумент, — отрезает Калеб.
Я вздыхаю, приподнимая бровь:
— Может, пока вы не порешили друг друга, расскажете мне хоть что-то полезное? Как, например, найти нашего мастера?
Айзек усмехается, его пальцы легко касаются моей ладони, но я не реагирую.
— Мы его найдём, милая. Только сначала нам нужно доказать, что мы — свои.
— Я уже ненавижу этот план, — говорит Калеб.
Я ловлю себя на мысли, что в этом городе мне легче дышится. Не потому, что воздух тут чище — напротив, он густ, насыщен запахами прелой древесины, перегара и чужих секретов. Но здесь никто не знает, кто я. А если узнают — лишь пожмут руку. Никто не ищет меня, никто не ждёт моего провала, никто не держит меня в рамках. Здесь я могла бы исчезнуть.
Эта мысль цепляется за меня липкими пальцами соблазна. Если мне удастся спастись… Я могла бы бросить всё и исчезнуть в этом хаосе, раствориться в тенях улиц, стать призраком, которого не сможет поймать даже лучший из ищеек. Даже Калеб.
— Ты улыбаешься.
Я вздрагиваю от низкого голоса Айзека, его пристального взгляда, словно он сумел проследить за ходом моих мыслей.
— Приятно быть дома? — поддевает он, не сводя с меня глаз.
Я открываю рот, чтобы возразить, но осекаюсь. Не потому, что это правда. А потому, что это слишком близко к правде.
— Этот
