class="p1">Не будь дурачком, Кирилл решил последить происходящее: какая-такая Анна Павловна? Какие-такие списки?
Олина комната располагалась недалеко от лестницы. Если подняться на один пролет, дверь будет видно. А сам при этом окажешься незаметным. Вдобавок алиби есть – чем ты тут, на лестнице, занимаешься. На подоконнике стояла литровая стеклянная банка, полная окурков.
Народу вверх-вниз сновало немного – лето. В основном зашуганная абитура – им оставался один или два последних вступительных экзамена. Но и знакомые встречались, недаром Кир здесь пять лет прожил. Перебрасывались приветствиями, шуточками, вызнавали, откуда приехал, куда дальше.
Минут через сорок Олина дверь отворилась. Сначала показалась ее голова, она обозрела вправо-влево длиннющий общежитский коридор, а потом пригласила к выходу мэна. Мужичок, покидавший комнату любимой Кирилловой женщины, был взрослого, цивильного вида, лет под тридцать. Несмотря на фирменные джинсы и тенниску, выглядел он как типичный комсомольский работник: чистенький, прилизанный, причесанный. Чувачок спешно, но с достоинством прошел по коридору и сбежал вниз по лестнице.
Он был явно не институтский, во всяком случае Кирилл раньше его никогда не видел. Подумалось понестись за ним, объясниться, набить морду. Но если вдуматься, мужичок-то тут причем! Выяснять отношения надо прежде всего с Ольгой. Не дожидаясь обещанного ею визита к нему в комнату, Кир сам бросился к ней.
– А, опять ты, – с деланным равнодушием встретила она его. – Ну, заходи.
Обстановка не оставляла никаких сомнений в том, чем здесь только что занимались: почти опорожненная бутылка коньяка на столе, два стакана, засыхающий сыр с лимоном, и расстеленная перебутыренная кровать.
– Со списками занималась, – хмыкнул он. – С Анной Палной. Ну-ну.
Она только руками развела, в смысле: ложь не удалось, но не очень-то и хотелось.
– Хорошо же ты меня из армии ждешь, – скорчился Кир.
– А я ждать и не обещалась.
– Кто он?
– «Он»?
– Ох, не строй ты удивленные глаза. Я все видел.
– Ах, видел? Ну, прекрасно. Он мой жених. Да-да, мой дорогой друг, я выхожу замуж. Олег совершенно официально сделал мне предложение. Мы и заявление подали. На ноябрьские праздники сыграем свадьбу. Я и тебя приглашу. А потом мы с ним уезжаем в Сирию. Он сразу, а я в феврале, как диплом защищу. Вот так-то, мой дорогой. Упустил ты меня. Прошляпил.
Глаза Кирилла наполнились слезами.
– Ты правду говоришь? Нет, нет, скажи: ты шутишь.
– Чистую правду. Зуб даю, – она сделала присущий хулиганам жест, щелкнув ногтем большого пальца по своим роскошным белым зубкам.
– Как же так, Оля?! Ведь мы же любили друг друга!
– Да, любили. Но ничто не вечно. И ты сам все испортил.
– Я?! Испортил – я? Ты завела шашни с другим, а испортил – я?
– Конечно, ты! Все уничтожил! Этой своей пьянкой бесконечной! Неумением брать на себя ответственность! Этим агиттеатром своим дурацким! Что ж ты теперь, до пенсии будешь на сцене фигурять?
– Ладно. Совет вам да любовь. Езжай в свою Сирию. Пусть тебя там верблюды гребут.
– Дурак. Там у меня найдется, кому гребсти.
– Ты шлюха, курва, проститутка натуральная! Глядина!
– Давай, убирайся к черту! Нечего меня оскорблять в моем же собственном доме!
– Стерва ты! Сучка! О женщины! Ничтожество вам имя[14]!
– Иди, иди своей дорогой! Актер!
И она широко распахнула перед ним дверь своей комнаты.
В тот вечер Кирилл капитально напился.
В одиночку. Видеть никого не хотелось. Тем более разговаривать с собутыльниками.
Пошел в магазин и купил сразу три бутылки водки, чтобы к таксистам не бегать и назавтра на опохмел хватило.
Да только обнаружил сам себя посреди ночи на Немецком кладбище. С недопитой бутылкой водяры, заткнутой тщательно свернутой бумажкой и – острым кухонным ножом. Кажется, он применил элемент хитрости и коварства, раздобывая инструмент: зашел на кухню на этаже, старался не шататься. Там девочка из абитуры резала картошечку для своего скромного ужина на разогревающейся сковородке. «У тебя ножик хороший? – спросил. – Хочешь подточу?»
– Нет, спасибо, и так очень острый, – отвечала девочка дяде-выпускнику.
– А ну дай проверю.
Она доверчиво протянула ему.
Он сунул его во внутренний карман курточки – и был таков. Скатился по лестнице со всей скоростью, какую только позволяли заплетающиеся ноги.
И вот он тут. На кладбище, среди могил. Хорошее местечко.
Он вытащил импровизированную пробку, сделал добрый глоток из горла.
Боль, поселившаяся в его груди сразу после измены Ольги и разговора с ней, не утихала. Напротив, с каждым новым глотком она только становилась все сильнее и сильнее.
Жизнь потеряла смысл.
Она потеряла его давно, потому что кругом разливалась сплошная ложь.
Он собирался получать диплом по специальности, которую нисколько не любил. А дело, которым ему нравилось заниматься, – актерство, оставалось самодеятельностью. И он тащил его в среде непрофессионалов, большинство из которых были ему как артисты по колено.
Но и не только. На любимой сцене все равно приходилось врать. Да, актерство само по себе вранье, но оно бывает светлым и честным, как у Вампилова и Брэдбери. А бывает затхлым и гнусным, когда ради пряников и пышек приходится читать со сцены про подвиги престарелого генсека.
Ладно: допустим, он сделает полный поворот кругом. Пойдет, поступит куда-нибудь: в Щепку, в Щуку или в ГИТИС. А он сможет. И станет через четыре года актером-профессионалом. И?.. Будет играть в спектакле «Премия»? Или «Сталевары»? Или «Большевики»?
Одна была у него отрада. Один лучик. Олечка.
Он, оказывается, очень любил ее. Хотя до поры, до сегодняшнего дня, не придавал этому значения. Она своим существованием и своим смехом, и своими глазами освещала его жизнь. И придавала ей смысл.
А теперь оказалась, что она такая же подлая тварь, как и все вокруг. Она, как и профессия, как и все общество, тоже предала его. Ради благ, импортных шмоток, чеков внешпосылторга и красивой жизни она изменила ему. И ей ничего не стоило ради этого отдаться другому. И, наверное, шептать этому мерзопакостному прилизанному человечку те же самые слова, которые некогда шелестела в самое ухо ему: какой ты любимый… красивый… сильный… неутомимый…
Боль внутри, за грудиной, становилась все сильнее. Водка не только не помогала, не тушила ее, а наоборот, лишь распаляла. Он не знал, как избавиться от нее.
Оставался, пожалуй, единственный выход.
Кирилл снял с себя курточку, потом рубашку. Было знобко, августовские ночи становились холодными. Он чиркнул острием ножа по своему предплечью.
Юля. То же самое время
Борька был красавчик. Высоченный, стройный, худенький, умненький, остроумный.
Когда они познакомились, он был старше, дипломник. Взрослый, мудрый и в то же время какой-то беззащитный. Он как будто бы
