на фоне великолепных, украшенных барельефами и колоннами из мрамора патрицианских домусов он выглядел достаточно скромно. Если учесть, что Красс ко времени постройки уже стал богатейшим человеком Рима, и ему принадлежала почти половина зданий города, эта скромность бросалась в глаза не меньше, чем роскошь домов его соседей.
После тягот походной жизни Красс любил в одиночестве наслаждаться прохладой и тишиной атриума своего дома. У окна, с двух сторон обвитого виноградной лозой, сидя за небольшим столиком, изготовленным по личному заказу, он обычно занимался разборкой писем и документов. Обычно документы, содержание которых он хотел оставить в тайне, Красс прятал в тумбочку стола, дверца которой закрывалась на хитрый замок. Остальные же свитки и бумаги лежали в рабочее время на столе, потом раб-номенклатор убирал их в таблинум. Сегодня, как отметил Луций, столешница была девственно пуста. То есть Красс работать не может. Такое у принцепса бывало, но редко и он никогда не болел больше пары дней. Сейчас же, по сведениям, имеющимся у Луция, Красс лежал в постели уже пятый день. Причем находился больной, вопреки всем обыкновениям и обычаям, именно в таблинуме. У входа в который Луций заметил вооруженную охрану, стоявшую вроде бы в стороне, но наготове. Преторианцы старательно делали вид, что они просто клиенты, переживающие за здоровье своего патрона. НО слишком характерно топорщились на них туники, скрывающие под собой кольчуги. И, как отметил для себя Луций, похоже было, что под плащами не просто кинжалы, а армейские гладиусы.
В самом таблинуме, куда Луция пропустили беспрепятственно, кроме лежащего на ложе Красса, стояли оба его сына. У изголовья ложа стоял старого образца раскладной стул без спинки, на котором сидела жена Красса. Луций вежливо поздоровался, ему ответили. Красс, лежавший с закрытыми глазами, осунувшийся и выглядевший скорее покойником, чем живым человеком, внезапно шевельнулся. Открыв глаза, он с явным усилием повернул голову к Луцию и прохрипел негромко.
— Выйдите все, кроме Луция Лонгина.
Никто не посмел возразить отцу семейства. Оба сына, жена, а также незамеченный ранее Луцием раб, похоже, лекарь, молча вышли, закрыв за собой дверь. Красс слабо шевельнул рукой, предлагая Луцию подойти ближе.
— Слушай, — прохрипел он. Луций сделал пару шагов и присел на неудобный стул. — Ты же тоже… — Красс замолчал на несколько ударов сердца. Луций ждал, спокойный и неподвижный, словно статуя. — … не отсюда? Кто? Англ? Испанец? Германец? — сделав видимое даже Лонгину усилие он неожиданно перешел на другой язык. — Da dove vieni?.. Il… mio «partner»… e italiano, maresciallo Badoglio*.
* Итальянский, переведено промтом,
я приношу извинения знатокам:
«Откуда ты? Мой 'напарник» —
итальянец, маршал Бадольо'
Луций посмотрел на лежащего Красса с задумчивым удивлением, после чего ответил, с явным усилием произнеся всего пару предложений. Которые удивили Красса настолько, что он даже попытался встать с постели. Отчего ему стало только хуже. Посмотрев на задыхающегося и бьющегося Красса, Луций быстро сделал три шага назад и распахнул дверь в таблинум. Ему даже не пришлось ничего говорить, все всё поняли без слов. Вошли и встали у изголовья кровати, не в силах отвести взгляда от смертельной белизны, заливающей лицо императора.
Казалось, все уже закончилось, но Красс вдруг дернулся и с явным усилием открыл глаза. Обвел взглядом помещение и неожиданно довольно четко и громко произнес:
— Наконец свободен!
Улыбнулся, вытянулся и так и застыл с улыбкой на лице. Непонятно когда и как пробравшийся в комнату раб-лекарь потрогал жилку на шее, руки, поднес к отрытому рту зеркало. Констатировал, разведя руки в жесте бессилия.
— Мертв.
Негромко заплакала Тертулла. Похожие на статуи, словно окаменевшие сыновья стояли, явно не зная, что предпринять. Не растерялся лишь Луций Лонгин. Он подошел к лежащему на ложе Крассу, также, как и лекарь, проверил жилку на шее. После чего склонил голову. Затем резко повернувшись к Крассам, вытянулся, как легионер на плацу. И объявил, громко, так что его услышали даже за дверями таблинума:
— Император умер!
После чего ударил кулаком правой руки в парадный доспех напротив сердца и вскинул руку в воинском приветствии в сторону Публия Красса, заявив:
— Да здравствует император!
Неожиданно Лонгина поддержал и старший брат Марк Красс Пиа, понтифик, повторив воинское приветствие. Ему вторили успевшие зайти в таблинум преторианцы. И лишь Тертулла продолжала плакать ни на что не обращая внимания…
Известие о смерти Красса разнеслось по Городу быстрее молнии, вызвав волнение среди квиритов. Большинство римских граждан со времен завершения Африканской войны привыкли жить под властью Трех Толстяков, обеспечивших пятнадцать лет внутреннего мира. А если к этому добавить еще и выплаты и подарки гражданам от лица принцепса к праздникам, выдачи хлеба и устройство общественных работ, выплату недоимок по квартирной плате за самых бедных — поддерживающих Крассов — триумвиров среди граждан с каждым годом становилось все больше, особенно бедняков, живущих в Риме. Впрочем, таковых было не меньше среди всадников, получивших невиданные ранее возможности в организации торговли с германцами, галлами, Индией и даже Сересом. Впрочем, Рим оставался Римом и все эти настроения могли смениться на прямо противоположные очень быстро и совсем неожиданно. Причем по любому, сколь угодно незначительному поводу. А ведь настроение и мнение квиритов куда важнее и опаснее для власти, чем мнение остальных италиков, пусть даже и ставших с некоторых пор римскими гражданами. Пожалуй важнее их только настроения легионеров и флота… Сенаторы… с ними, как всегда, было еще сложнее. Все внешне поддерживают триумвиров и согласны поддержать любое решение принцепса. Но это же римские сенаторы и никто не может предсказать, что у каждого из них в голове, насколько честолюбие и жажда власти превосходят инстинкт самосохранения. Именно те черты характера, которые позволяли квиритам добиваться успеха и становится сенаторами, на этом уровне становились потенциально опасными и головной болью властей. Триумвиры знали об этом как никто другой. Но, к сожалению Крассов, ни разведка флота, ни фрументарии, ни новая Тайная Канцелярия никак не могли достигнуть эффективности прежней Секретной службы.
— Капитон был конечно сволочью и предателем, — заметил как-то в разговоре Марк Красс старший, — но работать он умел. — С этими словами соглашались все триумвиры и Лонгины, но они ничего не могли изменить. Как не искали нового начальника секретной политической службы все заинтересованные лица, пока подходящего человека найти не удавалось. Однако Публий и Луций не теряли надежды найти подходящего на эту должность человека. Причем самым вероятным кандидатом они единодушно признали молодого Гая Октавия Фурина*, ставшего год назад викарием** при префекте Тайной Канцелярии Публии Сальвии Апре. Однако пока он изучал свою
