– первая на моем пути страна, где нужна виза, и она у меня есть – только на чужое имя. Цепляясь за мысль, что хоть паспорт мой собственный, я решаю, что надо идти ва-банк. В конце концов, я выросла, имея перед глазами замечательный пример. Когда Томми попадет вожжа под хвост, его ничто не остановит. Хотя мне никогда не удавалось грозно нахмурить брови, как делает он, попробовать стоит. Отведя плечи назад и заправив за уши роскошные локоны, я направляюсь к таможне.
Новая, смелая Роми овладевает моим существом на все десять минут, что я стою в очереди. Наконец пограничник протягивает руку в белой перчатке, и я отдаю ему свой паспорт.
Пролистав документ, чиновник спрашивает визу. Клянусь, в этот момент его брови нахмуриваются, точно как у Томми. Просто невероятно! Представитель власти вслух читает имя Доминика, и смелая Роми сдувается, как лопнувший воздушный шарик.
– У меня тут небольшая проблемка… – едва слышно лепечу я, но затянутая в перчатку рука вновь поднимается.
– Имена не совпадают, – говорит таможенник и указывает на неприметную дверцу в противоположном от выхода конце помещения. – Требуются дальнейшие разъяснения.
Я оглядываюсь через плечо, прикидывая, не броситься ли обратно к кораблю, но не успеваю сделать и шага, как из воздуха материализуются два охранника, которые проводят меня в ту самую деревянную дверь. Оба одеты в синюю форменную одежду, а фуражки натянуты так низко, что я почти не вижу их глаз. Они в мгновение ока освобождают меня от вещей – фотокамеры, чемодана и рюкзака. За дверью – коридор, в конце которого виднеется еще одна, только не деревянная, а сделанная из ржавых железных прутьев. Меня охватывает ужас.
– Секундочку, – говорю я, обращаясь к женщине слева.
Не удостоив меня взглядом, она крепче сжимает мою руку и находит на звенящей связке, пристегнутой к поясу, огромный ржавый ключ.
– Послушайте, это недоразумение, – бормочу я, повернувшись к мужчине справа.
От Новой Роми к этому моменту остается лишь смутное воспоминание. Второй цербер тоже избегает моего взгляда. Как только напарница отпирает замок, он распахивает дверь. Они вталкивают меня внутрь, захлопывают дверь и уходят.
Я подумываю, не прижаться ли лицом к решетке, но она такая грязная, что я отказываюсь от этой идеи.
– Подождите! – кричу я вслед церберам. – Мне полагается телефонный звонок! Это незаконно! Я должна позвонить в американское…
Деревянная дверца тоже захлопывается.
– …посольство, – заканчиваю я.
Меня охватывает такая мощная волна страха и отчаяния, что я, забыв об отвращении, все-таки прижимаюсь лицом к металлическим прутьям. И зря: они склизкие и ржавые.
Сегодня первое апреля, и я в тюрьме. Не успеваю я мысленно отругать себя за то, что оказалась в буквальном смысле апрельской дурой, как чувствую на плече чью-то руку.
– Красавица, – шепчет мне в ухо голос с ужасным акцентом.
Я отпрыгиваю в сторону, разворачиваюсь спиной к решетке и вижу перед собой слащаво улыбающегося беззубого старикашку в белоснежном тюрбане. Он одет в мешковатые брюки цвета хаки и спортивную футболку с надписью «FIFA» синими буквами через всю грудь.
– Американская красавица, – повторяет старик и вновь тянется ко мне.
– Не трогай меня, – рычу я.
Раздражение мгновенно вытесняет страх. Я столько раз сталкивалась с извращенцами в подземке, что ни капельки не боюсь этого старого хрыча. У тех и зубов-то было побольше.
Поскольку все вещи отобрали, защищаться нечем, и я сжимаю руки в кулаки. Меня не останавливает даже тот факт, что я в жизни ни с кем не дралась.
Старикашка в ответ складывает руки в молитвенном жесте и кланяется.
– Американская красавица? – теперь в его словах слышна вопросительная интонация. – Доллары есть?
– Размечтался, дружок! – фыркаю я и вдруг замечаю в глубине камеры еще нескольких человек. Когда ближайший встает и наклоняется над стариком, я, не веря глазам, прижимаюсь спиной к решетке.
– У нее нет долларов, сэр, – говорит Доминик Мэдисон, положив руку старику на плечо.
При виде его меня охватывают одновременно неимоверное облегчение и безграничная ненависть. Не успеваю я собраться с мыслями, как кто-то отодвигает Доминика в сторону и берет старика за руку.
– Оставь человека в покое, дедушка, – говорит молодая женщина с оливковой кожей, в джинсах, хлопчатобумажной рубашке с длинным рукавом в бело-розовую полоску и таком же шарфике на голове.
Она с извиняющейся улыбкой поворачивается ко мне:
– Он не хотел тебя обидеть.
Девушка уводит старичка к низкой деревянной скамье, составляющей всю меблировку помещения.
Доминик облокачивается на решетку.
– Вот так встреча!
Я сверлю его злобным взглядом.
– Это ты виноват, что мы здесь оказались!
– Я, что ли, перепутал документы? – пожимает плечами он. – И все же я чертовски рад, что ты наконец появилась.
– Наконец? А ты давно здесь?
Он опускает взгляд и потирает запястье. У него отобрали часы.
– Точно не знаю. Часа три или четыре назад. Я не нашел тебя на причале и решил подождать возле таможни, а им это не понравилось.
– У тебя тоже забрали паспорт? – спрашиваю я, оглядываясь по сторонам.
Не считая нас и маразматичного старика с внучкой, в камере больше никого нет. А запах напоминает самые старые станции подземки у нас в Нью-Йорке. Пахнет сыростью и едва заметно мочой.
– Ага. Документы и рюкзак.
В голове проносится тысяча мыслей.
– Вот и прекрасно. Они сравнят визы с паспортами и выпустят нас.
– Неплохо бы!
Я вглядываюсь сквозь решетку в темноту коридора.
– Эй, кто-нибудь! Выпустите нас, пожалуйста!
За моей спиной раздается несмелое хихиканье. Я разворачиваюсь. Молодая арабка прикрывает рот рукой.
– Извини, что я смеюсь, – виновато говорит она. – Просто меня всегда забавляет образ мышления американцев.
Пока я соображаю, обидеться или нет, Доминик садится на скамью рядом с ними.
– Рамона, это Худа и ее дедушка, Тарик. Они приплыли с Кипра на том же судне, что и я.
– С какого еще Кипра? Что ты там делал? – шиплю я.
– Добирался сюда.
Женщина кивает и смущенно улыбается.
– Приятно познакомиться. Я живу на Кипре, а теперь отвожу Тарика к маме в Каир. С ним очень тяжело.
Несмотря на унылую обстановку, я не могу сдержать улыбку.
– И долго он у тебя гостил?
– Нам с мужем эта неделя показалась вечностью, – закатывает глаза Худа. – Мне пришлось взять отпуск, чтобы отвезти джадди домой. Начальник и так был недоволен, а вчера вечером дедушка выбросил за борт все наши документы. Кто знает, когда я теперь попаду домой?
Внезапно мое положение начинает казаться не столь безвыходным. Да и на старичка я уже смотрю другими глазами. Мне приходилось видеть, как наши клиенты самого почтенного возраста со временем погружаются
