И ему это почти удалось.
Дробить камни — работа каторжная. И хотя день был прохладный и все время дул ветерок, пот лил с Артура градом. Руки, державшие кирку, болели, мышцы спины горели от усилий, с которыми он поднимал камни на изгородь. Он ощутил наличие у себя таких частей тела, о существовании которых даже не подозревал.
С колыбели его растили в убеждении, что аристократ должен избегать физического труда. Так что ничего удивительного, что сегодня этот труд оказался таким непривычным.
Господи, до чего же у него все болит!
Вскоре после полудня Артур прервал работу, чтобы выпрямить спину. Он оглядел луг, и довольная улыбка раздвинула его губы. Она стала еще шире, когда он увидел, что к нему идут Томас и Керри. На боку у Керри весело болталась корзинка, простое серое платье облегало гибкую фигурку, и Артур вспомнил, как держал ее в объятиях и ее бедра прижимались к нему.
Воспоминание об этом поцелуе охватило все закоулки его сознания; сердце у него забилось сильнее, когда он, очарованный, смотрел, как она словно скользит по воздуху. И он подумал, что все, что он сейчас видит, — это ожившая картина великого мастера.
— Рубаху вам одолжили, так что постарайтесь не слишком ее марать, — буркнул Томас, проходя мимо Артура, чтобы проверить его работу.
Артур кинул быстрый нетерпеливый взгляд на спину Томаса, бросил кирку и пошел навстречу Керри.
Она одарила его блаженной улыбкой.
— Что у вас там?
— Сыр, и яйца, и хлеб, а от Мэй — бисквит. — Она улыбнулась и застенчиво подмигнула. — Кажется, наша Мэй в вас влюбилась.
— Вот как? Я бы сказал, что у этой женщины на редкость хороший вкус.
Керри засмеялась, показав белые зубы. Артур порывисто схватил ее руку и нежно погладил.
— Мне нравится слушать, как вы смеетесь. Ваш смех кажется мне музыкой.
Ее улыбка медленно погасла; она открыла рот, чтобы что-то сказать, но это «что-то» так и не было произнесено, поскольку в разговор вмешался Томас.
— Вы бы поели, — резко бросил он, забирая корзинку у Артура. — Мы пришли на минутку, не больше. Здесь еще много дела, — сообщил он Керри и Артуру и пошел прочь, унося с собой корзинку.
— Он не любит, когда я вмешиваюсь в работу, — шепнула Керри, а потом окликнула Томаса: — Ты ведь оставишь еду мистеру Кристиану, да, Томас?
— Ну да, да, — ответил тот, набив рот бисквитом. Она глянула на Артура из-под ресниц и улыбнулась.
— Теперь мне нужно идти. — Она покосилась на Томаса и отступила. — Поторопитесь, не то он съест и вашу долю.
Артур кивнул. Керри пошла назад; шла она неохотно, походка ее была странно возбуждающей. Он не мог оторвать от нее глаз, он смотрел и смотрел на нее, чувствуя, что улыбается все шире. Но вот она, наконец, обернулась и, бросив на него последний взгляд, пошла по лугу.
Он смотрел на нее, пока она не дошла до середины луга, и только тогда отвернулся. Томас кончил завтракать и вновь начал осматривать проделанную Артуром работу, неодобрительно покачивая головой. Черт бы его побрал! Голодный, Артур пошел туда, где Томас оставил корзинку. Одно яйцо, полусъеденный бисквит и маленький кусочек козьего сыра — вот и все, что осталось. Артур бросил взгляд на Томаса.
Он мог бы поклясться, что этот старый пес смеется.
Обстоятельно покритиковав умение Артура — естественно! — Томас снова оставил его, а вернулся за ним, когда солнце начало клониться к западу. Артур, морщась от боли в непривычных к труду мышцах, собрал свои орудия труда. Он был абсолютно уверен, что ноги ни за что не перенесут его через луг, тем более по изрытой дороге. Но вот в чем он вообще не сомневался — это в том, что Томас Маккиннон никогда не узнает, как ему больно. Ему как-то удалось взвалить инструменты на спину. Ему как-то удалось улыбнуться Томасу с таким видом, будто он мог бы проработать еще не один час. И как-то ему удалось зашагать бодрым — как он надеялся — шагом.
По дороге Томас подозрительно поглядывал на него. Артур знал — Томас надеется, что он вот-вот рухнет, и, честно говоря, он и сам ожидал, что так оно и будет. В тщетной попытке скрыть свое состояние он попробовал отвлечь Томаса разговором.
— Кажется, земля здесь плодородная. Она может прокормить много голов скота, — весело заметил он.
Томас удивил Артура тем, что громко рассмеялся в ответ.
— На этой земле не вырастишь и боба, — презрительно процедил он. — Коровы хилые, а ячмень родится раз в пять лет. Да, Фрейзер Маккиннон был дураком — купил много коров, а земля эта может прокормить только овец.
Фрейзер… Услышав это имя, Артур споткнулся. Так же звали человека, у которого Филипп купил землю, а потом и скотину. Нет, не может быть… Фрейзер — это Фрейзер, а здесь Маккинноны.
— Он покойный муж Керри. Почти год как помер.
Смешно предположить, невообразимо просто, что это один и тот же человек! И потом, его Фрейзер жив, здоров и задолжал банку кучу денег.
— Небольшая часть земли клана Маккиннонов в этой долине принадлежала моему родственнику Фрейзеру, — начал обстоятельно объяснять Томас. — Он-то и купил коров — таких хилых, что почти все стадо передохло от лихорадки. А те, что остались, до сих пор ни разу не телились. Если рынок позволит, мы продадим коров — если они отелятся — и купим столько «черных морд», сколько сумеем. А до тех пор придется продержаться.
Состояние рынка домашнего скота в Шотландии не относилось к предметам, в которых Артур хоть что-то понимал, за единственным исключением — что овцеводство возобладало здесь над большинством отраслей сельского хозяйства. Это он знал потому, что клиенты «Братьев Кристиан» усиленно вкладывали деньги в будущие рынки овец.
Артур размышлял над тем, что услышал от Томаса.
Если «его» Фрейзер потерял свое стадо, тогда понятно, почему он не выплачивал долги. И если предположить, что для восстановления поголовья требуется два-три года, тем более понятно, почему платежи не поступали в течение нескольких лет. И все же совпадений слишком много. Но как же могло получиться, что он ступил на землю Филиппа таким причудливым способом? Нет, это невозможно.
Так просто не бывает.
Сначала Томас проверил, положил ли Артур орудия своего труда на место, а потом показал ему насос, где можно вымыться. Только после этого ему разрешили войти в «белый дом» — так он стал его называть, — где его встретил запах свежеиспеченного хлеба, от которого у него потекли слюнки. Желудок его вдруг возопил от голода, он устало побрел на кухню, улыбнулся просиявшей при виде его Мэй и равнодушно пожал плечами, когда явно раздраженный Большой Ангус заворчал, увидев его.
Мэй указала ему на деревянную скамью у стола.
— Я думала, вы никогда не придете, — весело прощебетала она. — Керри пошла, проведать Филберта Маккиннона — у него зубы болят, — но если хотите, пока съешьте куллен скинк.
