проиграл ради бессмысленной бравады идеалиста. Разумеется, все понимали, что никто не станет торжественно призывать его обратно на руководящую должность в компании. Фридрих Лодеман, как считала Эльфрида, уничтожил будущее своей семьи. И она дала ему это почувствовать.
В своей исповеди «Великое заблуждение» он умолчал о том предложении директоров компании, гордость мешала ему признаться. Вместо этого он описал свой вынужденный уход как результат происков своего преемника, который воспользовался благоприятным моментом, чтобы свести с ним счеты. Далее он приводил обширные выдержки из оправдательных решений в отношении своих коллег. За пятнадцать лет легенда изменилась до неузнаваемости. Теперь он уже не был мятежником, громко хлопнувшим дверью, теперь он стал жертвой неправедного суда.
В середине пятидесятых Лодеман стал представителем фирмы, торгующей лампами и абажурами: вынужден был обходить магазины электротоваров Рурской области – в Эссене, Оберхаузене, Боттропе, в поте лица таская туда-сюда бесформенные упаковки с образцами. Лодеман всегда избегал физического труда. Скоро заработанных комиссионных хватило на покупку первого «фольксвагена» зеленого цвета с разделительной планкой на заднем стекле. Так во время экономического бума Лодеман постепенно начал вытягивать свою семью из упадка.
Однако дома звезда его окончательно закатилась. По мнению жены, он наделал слишком много ошибок и не извлек из них никаких уроков. Эльфрида Лодеман, практичная и насмешливая, не воспринимала его мрачной морали, его попыток оправдать свои поступки задним числом. С ожесточенным упрямством он продолжал свою бумажную деятельность. «Олимпия» отбивала такт «Великого заблуждения», да и всей мировой истории. В Лодемане все еще что-то бродило и кипело, дух противоречия временами вырывался из него, как струя пара из бурлящего котла.
[(43) «Внезапно я вижу его, лицо искаженно страданием гибнущего античного или шиллеровского героя, вижу, как он, словно в гитлеровской ораторской истерике, взял стул и поднял его, ухватив в кулак одну из четырех ножек».]
Но повышал голос он лишь в тех случаях, когда забывал, куда сунул очки.
Воскресенье воспарения духа
Мужчины, исписывающие страницы; мужчины, вглядывающиеся в фотографии; мужчины, собирающие, сортирующие, подчеркивающие; мужчины, забивающие потом всем этим шкафы для бумаг. Привычный вид в семьях тех лет: спина отца, который, не разгибаясь, сидит за письменным столом. В этом отношении едва ли можно было найти женский эквивалент этому явлению. Женщины, погруженные в тяжкие раздумья, были редким исключением. Именно мужчины искали утраченные жизненные координаты, по которым они могли бы заново сориентировать свой компас. Но лишь очень немногим из тех, кто хотел поверить бумаге свою жизнь, удалось добиться успеха.
Кризис немецких мужчин сохранялся вплоть до пятидесятых годов. Но их мечты о «жизни как прежде» вовсе не умерли. Они были связаны с тоской по порядку, который царил бы во всех сферах общества. Тягу к нормальной повседневной жизни мужчины разделяли с большинством женщин. Мужчины были против хаоса прошлого. Война разрушила их мечты о карьере. Война уничтожила репутации, положение в обществе и разрушила ощущение собственной ценности. Тот, у кого хватало выносливости, старался зацепиться за любую возможность восстановить свой прежний статус.
Зарабатывание денег было лишь одной из сторон. Мужчины с утра до ночи на работе или на службе, в спецовке или в костюме – и так шесть дней в неделю. Тем, кто прошел путь солдата, было нетрудно подчиняться дисциплине, хотя и иного рода. Женщины, во время войны заменившие мужчин, стали их союзницами. Свою самостоятельность они считали не столько достижением, сколько побочным эффектом войны. Они охотно возвращались на свое прежнее место в семье, оставляя мужские профессии, в которых уже начали делать успехи.
Количество разводов снизилось, и это обнадеживало. Мужья снова стали главой семьи, несмотря на то что при полной занятости на работе они почти не бывали дома. Тем ценнее стали праздники и традиции, связанные с семейным календарем. К Рождеству готовились за несколько недель. Подготовка делилась на несколько этапов, и все они были хорошо знакомы каждому члену семьи. Что бы ни случилось, но и в этом году придет Святой Николаус, запоют ангелы и Младенец Иисус позвонит к получению рождественских подарков[54]. В таких традиционных праздниках, как Рождество и Пасха, заключалось утешение, связывающее поколения – от самых молодых до самых старых членов семей. Это были дни общей радости, когда даже убежденные затворники выходили из своего одиночества. Часто именно отцы семейств настаивали на строгом соблюдении обычаев.
Каждую неделю эту модель воспроизводили в рамках немецкого воскресенья. Для этого у отцов семейств тоже было законодательное обоснование, ибо в статье 140 конституции было приведено определение, взятое еще из Веймарской конституции 1919 года: «Воскресенье и признанные государством праздники закрепляются как дни свободные от работы и посвященные духовно возвышающей деятельности; право это защищается законом». Образцовое воскресенье послевоенного общества состояло из последовательности как старых, так и новых обычаев. Начиналось оно с посещения церкви, после чего некоторые мужчины позволяли себе первую кружку пива: до того, как отведать воскресное жаркое. После дневного сна семейство отправлялось на прогулку, иногда с заходом на кладбище, к могилам близких. Воскресный вечер был посвящен телевизору – во всяком случае после того как он утвердился в большинстве гостиных.
Для многих послевоенных семей немцев возвращение воскресного ритуала в качестве домашнего досуга означало восстановление уюта, которого им так не хватало долгие годы. Мужчины, вернувшиеся с войны, стали особыми ревнителями воскресного распорядка. Но не всегда им удавалось заставить своих близких проникнуться тем же духом. Тогда умиротворяющее влияние воскресенья превращалось в противоположность. И действительно, немецкое воскресенье пахло не только жарким, от него отдавало затхлой пустотой. Прошло не так много времени, и миф о немецком воскресенье стал объектом насмешек, символом общества, которое перепутало уют с возвращением одиночества.
На четвертый год после возвращения Вильгельма домой у Хедвиги Леман началось кровохарканье. В течение последних двух лет она жаловалась на стеснение в груди, но врач не находил ничего определенного. Ей приходилось и дальше без устали хлопотать по хозяйству: ходить на рынок, варить крапиву и выращивать на балконе помидоры. В качестве топлива она таскала в квартиру железнодорожные шпалы и выкапывала древесные корни.
Она была счастлива, когда Вильгельм набрался мужества и сказал в советской комендатуре, что хочет сменить профессию и выучиться какому-нибудь ремеслу. Для банковского служащего из Панкова это был поступок. Один его знакомый имел в американском секторе Берлина малярную фирму, куда Вильгельм на полтора года определился учеником. Правда, семье лучше от этого не стало. Вильгельм, который продолжал и дальше зависеть от заработка жены, срывал на ней свое
