требовала задумываться над взаимозависимостью материального и духовного начал, неосознанно искать между ними компромисса.
Там, где Арсеньев, цивилизованный европеец, прибегал к точному знанию и строгой логике, Дерсу часто уповал на силы иного порядка. В ответ на научное объяснение, например, морского миража, Дерсу продемонстрировал систему доказательств совсем, так сказать, противоположных: он верил, что не только люди, животные, птицы, рыбы, насекомые, а и растения, и камни, и все неодушевленные предметы имеют душу; душа называется «ханя»; когда человек спит, «ханя» может оставлять тело, странствовать и многое видеть — этим объясняются сны; «ханя» неодушевленных предметов тоже может покидать свою материальную оболочку, и мираж, с точки зрения Дерсу, был своего рода астральной тенью тех предметов, которые в это время находились в состоянии покоя.
Каждый организм и каждый предмет вокруг был наделен душой, и весь мир являл собой, согласно представлениям Дерсу, картину единоборства добрых и злых духов, милосердного бога и коварного черта. За проделками черта приходилось неусыпно следить и избавляться от его соседства. И в обхождении со злыми духами требовалась осторожность, потому что один какой-нибудь Каньга — «его мало-мало бог, мало-мало люди, сопка постоянно живи, ветер могу гоняй, дерево ломай» — способен был принести немалые беды.
Исповедуя свою наивно-первобытную религию, Дерсу находился во власти бесчисленных поверий, ритуальных привычек, знал множество примет и обрядов. И в особенности чтил все, что было связано с его покойными отцом и матерью, с его погибшей семьей. Еще во время второй встречи с экспедицией Дерсу посетил места, где когда-то стояла юрта его отца, где сам он раньше жил и где неподалеку были похоронены его жена и дети. В тот день Дерсу был печален, рассеян и то и дело задумывался, глядя куда-то вдаль. Он отказался отправиться на охоту и рассказал Арсеньеву, что по их обычаю «на могилы покойников нельзя ходить, нельзя вблизи стрелять, рубить лес, собирать ягоды и мять траву — нельзя нарушать покой усопших». Мысль о семье никогда не покидала Дерсу, он был убежден, что на том свете жена и дети испытывали те же нужды, что и он здесь, что после смерти он воссоединится со своими родными и это только вопрос, времени. Когда Дерсу видел «тяжелые сны», в которых жена просила его о помощи, он впадал в тоску и принимался священнодействовать и делать жертвоприношения.
Как-то Арсеньев застал Дерсу во время такого обряда. «То, что я увидел, — пишет он, — было так для меня неожиданно и ново, что я замер на месте и не смел пошевельнуться. Дерсу сидел перед огнем лицом ко мне. Рядом с ним лежали топор и винтовка. В руках у него был нож. Уткнув себе в грудь небольшую палочку, он строгал ее и тихо пел какую-то песню. Пение его было однообразное, унылое и тоскливое. Он не дорезал стружки до конца. Они загибались одна за другой и образовывали султанчик. Взяв палочку в правую руку и прекратив пение, он вдруг обращался к кому-то в пространство с вопросом и слушал, слушал напряженно, но ответа не было. Тогда он бросал стружку в огонь и принимался строгать новую. Потом он достал маленькую чашечку, налил в нее водки из бутылки, помочил в ней указательный палец и по капле бросил на землю во все четыре стороны. Опять он что-то прокричал и прислушался. Далеко в стороне послышался крик какой-то ночной птицы. Дерсу вскочил на ноги. Он громко запел ту же песню и весь спирт вылил в огонь». Арсеньев был поражен, с каким исступлением Дерсу после этого начал бросать в костер соль, и рыбу, и чумизу, и новые улы, и спички — все, в чем нуждалась, по его мнению, его семья в загробном мире. Только услышав еще раз крик ночной птицы, Дерсу немного успокоился и объяснил подошедшему Арсеньеву, что это не птица, а «хапяла», душа его жены: «Теперь она все получила. Наша можно в фанзу ходи».
Дерсу держал в сердце святые воспоминания, поклонялся разным явлениям природы, и были в его душевном арсенале «феномены», которые он особенно почитал.
Так, однажды, бредя по лесу, Дерсу вдруг «остановился и, не спуская глаз с какого-то предмета, стал снимать котомку, положил на землю ружье и сошки, бросил топор, затем лег на землю ничком и начал кого-то о чем-то просить. Я думал, — пишет Арсеньев, — что он сошел с ума». Но оказалось: Дерсу увидел женьшень. Выкопав корень, вымыв его и бережно завернув в бересту, Дерсу помолился, а потом подарил этот корень Арсеньеву.
Женьшень для жителя тайги — растение священное, растение-символ, и точно так же священен для уссурийского аборигена тигр — «амба», с которым у Дерсу были свои счеты.
Долгие годы Дерсу не мог забыть, как он когда-то напрасно убил тигра. Встретившись со зверем, Дерсу просил его уйти, но тот продолжал преследование. Тогда Дерсу предупредил: «Ну, хорошо! Тебе ходи не хочу — моя стреляй, тогда виноват не буду». Дерсу прицелился, тигр перестал реветь и медленно пошел в кусты. Надо было опустить ружье, но Дерсу нажал курок. Это был непоправимый грех: ведь тигр послушался и уходил восвояси. Дерсу панически перепугался, и «с той поры, — пишет Арсеньев, — мысль, что он напрасно убил тигра, не давала ему покоя. Она преследовала его повсюду. Ему казалось, что рано или поздно, а он поплатится за это и даже по ту сторону смерти должен дать ответ».
Больше всего Дерсу беспокоился о том, чтобы совесть его была чиста: перед природой, перед людьми, перед собой. Он был чуток к любой несправедливости, непримирим к любому насилию, и с себя спрашивал но самому строгому счету. Его уважение к постороннему мнению, его терпимость к чужой религии, его доброта и деликатность в отношениях с окружающими независимо от их этнической принадлежности, обличали в нем такое великодушие и благородство, на какое был способен не каждый «истинный христианин».
Примечательна встреча Дерсу со старовером, с которым они еще в молодости вместе охотились. Старовер этот был рад давнему знакомому, угощал Дерсу медом и калачиками, а меж тем Арсеньеву говорил, что хотя Дерсу человек хороший, правдивый, все же он азиат, в бога не верует и неизвестно, каково ему будет на том свете. На замечание Арсеньева, что перед смертью все равны, старовер, перекрестившись, отвечал с пренебрежением: «Оборони, царица небесная... Я истинный христианин по церкви апостольской, а он что? Нехристь. У него и души-то нет, а пар». Дерсу же, в свою очередь, отправляясь утром
