на охоту, беспокоился: «Моя хочу один козуля убей — надо староверу помогай, у него детей много. Моя считал — шесть есть». И, вернувшись с охоты, он разделил убитого оленя поровну — солдатам, староверу и жителям соседних фанз. Так Дерсу поступал постоянно. «Этот первобытный коммунизм, — пишет Арсеньев, — всегда красной питью проходил во всех его действиях».
В финале книги отношения Дерсу и рассказчика стали поистине братскими. И тот и другой не только были уверены в бескорыстии своей дружбы, не только оберегали один другого от риска и опасностей, — они сроднились духовно, чувствовали потребность в каждодневном общении, и новая разлука была бы для них тяжела, как никогда прежде.
К тому же выяснилось трагическое обстоятельство: к концу экспедиции у Дерсу начало катастрофически слабнуть зрение, он не мог по-настоящему охотиться, а это для него было равносильно гибели. На старости лет Дерсу грозило полное одиночество, бездомье и нищета. Просьба Арсеньева, чтобы Дерсу поселился вместе с ним в городе, на этот раз была вызвана естественным побуждением помочь другу, попавшему в беду, и еще раз подтверждала, что Арсеньев и Дерсу принадлежат к одному нравственному вероисповеданию.
Поклонившись Арсеньеву до земли, Дерсу принял его предложение как должное и согласился ехать в Хабаровск.
Однако пребывание Дерсу в Хабаровске только усугубило его безрадостное положение. Он был тронут вниманием Арсеньева, но никак не мог приспособиться к городской обстановке: не понимал, почему нельзя выстрелить на улице, если необходимо почистить ружье; не мог взять в толк, как это люди платят здесь за дрова и даже за воду, — ведь землю, воду и воздух «бог даром давал»; не мог привыкнуть к комнате: «Как можно люди в ящике сидеть?»; и вообще, уразумев, что в городе приходится жить не так, как хочешь сам, а как хотят другие, Дерсу окончательно затосковал, стал задумываться, осунулся и, наконец, взмолился, чтобы Арсеньев отпустил его в сопки.
Понимая неизбежность такого решения, Арсеньев согласился с Дерсу и взял с него слово через месяц вернуться обратно, но уже через две недели получил Известие о том, что Дерсу найден мертвым на Хехцирё, километрах в тридцати от Хабаровска.
Так трагически завершился сюжет их дружбы, их необыкновенных отношений.
И последним чувством, которое испытал при этом Арсеньев, была неизбывная печаль и ощущение собственной вины за гибель Дерсу, не нашедшего с цивилизацией общего языка.
«Могила Дерсу, тающий снег и порхающая бабочка, которая с закатом солнца должна будет погибнуть, шумящий ручей и величавый тихий лес, — писал Арсеньев на заключительных страницах книги, — все это говорило о том, что абсолютной смерти нет, а есть только смерть относительная, и что закон жизни на земле есть в то же время и закон смерти. Какие-то два человека, причислявшие себя к лику европейцев, совершили гнусное убийство с целью грабежа. Они убили бедного дикаря, у которого была чистая душа и который во всю свою жизнь никому не сделал зла. Цивилизация родит преступников. Созидай свое благополучие за счет другого — вот лозунг двадцатого века. Обман начинается с торговли, потом, в последовательном порядке, идут ростовщичество, рабство, кражи, грабежи, убийства и, наконец, война... со всеми их ужасами. Разве это цивилизация?»
2
Характеристики, какими наделил писатель Дерсу Узала, не оставляют сомнений в том, что он хотел вывести в своих книгах фигуру нравственно безупречную, в известной степени идеальную, не погрешив перед фактами.
Рассказ Арсеньева о Дерсу соответствовал действительности. Другое дело, что реальный Дерсу не во всем походил на Дерсу литературного, как это случается со всяким прототипом.
Разница здесь не столь велика, и все же она есть. Причем разница эта опять-таки объясняется авторским замыслом.
Она станет очевидной, если для сравнения обратиться к уже упоминавшимся запискам Бордакова «На побережье Японского моря», где, как известно, Дерсу Узала тоже присутствует.
Бордаков относился к Дерсу с большой симпатией, ценил самобытность его натуры и с уважением рассказывал о ненависти Дерсу к разбойникам-хунхузам («Хунхуза хуже тигра... Как увидишь его, стреляй, жалей не надо. Лучше тигра жалей, а не хунхуза. Моя десять человек убил, — так и надо!»), о его бескорыстии и безразличии к деньгам («Никогда не стал бы золото искай... Поганый работа, охота лучше»), о его честности и мудром понимании людей.
И вместе с тем Бордаков в своем рассказе не избегал упоминаний о таких чертах Дерсу, которые в бытовом плане его несколько компрометировали, — эти черты или вовсе не попали, или не задержались надолго в поле зрения Арсеньева.
Так, Бордаков, в отличие от Арсеньева, подчеркивавшего расторопность и услужливость Дерсу, несколько раз вспоминал, что Дерсу совсем не прочь был увиливать от общего дела, ленился иногда, — и не потому, что был стар или немощен. Рассказывая об очередных сборах в дорогу, о неопытных солдатах, медленно перевьючивающих мулов, Бордаков записывал: «Ничего не делал только Дерсу. На правах проводника, он сидел в стороне и хладнокровно покуривал трубку в ожидании, пока все будет готово и можно будет пуститься в путь... «Ты бы, Дерсу, помог», — тоном упрека сказал В. К. Арсеньев. Дерсу сделал недовольное лицо, но встал и несколько раз обошел вокруг уже навьюченного мула. После этого, прищурившись, посмотрел на небо, снова набил трубку табаком и, постояв немножко, уселся на обрубок дерева».
Дерсу не чурался при удобном случае выпить ханшину. Арсеньев отмечал это и в дневнике 1906 года и — с юмором — в своей книге. Подтверждая такой факт, Бордаков сообщает, что за Дерсу водилась и более дурная привычка: в походах он «время от времени вытаскивал из-за пазухи пузырек с опием и глотал крохотный кусочек»; и отставать от этой привычки никак не хотел: «После опия кушать будешь лучше», — оправдывался он.
Не стремясь бросить хоть малейшую тень на Дерсу, которого он искренне полюбил, Бордаков вспоминает и о том, как однажды Дерсу потерял ориентировку в тайге, «сердито плевался и бормотал какие-то ругательства», а Арсеньев сориентировался верно и шутливо попенял своему проводнику, на что тот обиделся и «не ответил ни слова».
Рассказывал Бордаков также, что Дерсу, несмотря на свою истовую религиозность, убил семь или восемь тигров; он понимал, что совершил грех, по всячески ругал тигра: «худой люди», «труса, поганый зверь», «зачем он прыгай на меня и рычи?». Арсеньев с улыбкой заметил: «Хитришь, Дерсу, не всегда тигр на тебя «прыгай и хвостом верти». Бывало, что и ты на него прыгал и вертел хвостом». Дерсу, как пишет Бордаков, «заливался
