сюжету, эти шесть этнографических рассказов, предназначенные юному читателю, были либо извлечениями из книги о Дерсу, либо так или иначе с ней связаны, но мог находиться в их числе и рассказ «Фальшивый зверь», короткая психологическая зарисовка, написанная от лица того молодого городского человека, каким чувствовал себя Арсеньев по приезде на Дальний Восток. Иногда на этот довольно слабый рассказ ссылаются прямо как на автобиографический документ, хотя перед нами все же литературное произведение, где важен не только факт, пусть даже имевший место в жизни, а еще и манера рассказа, его ироническая в подтексте интонация и авторская назидательность.
Рассказ этот — как бы о тигре, о том, как восторженный горожанин, который обыкновенную кошку мысленно увеличивал в сотни раз, представляя ее «царственным зверем», как этот незадачливый охотник, с благоговением вступивший в уссурийские джунгли, принимает за тигра деревянную колодину и, пережив неподдельный страх, испытывает в итоге глубокое разочарование: возбужденное воображение сыграло с ним шутку. Встретившийся крестьянин предупреждает молодого человека, чего нужно опасаться в случае, если он взаправду увидит тигра, — и нетрудно заметить, что наставляет рассказчика, собственно, сам помудревший со временем автор, а «Фальшивый зверь» — не столько хроника, сколько нравоучительная история со своей моралью.
В. К. Арсеньев и Дерсу Узала
Среди сотрудников Краеведческого музея
Иным предстает арсеньевский повествователь в цикле фрагментов из незавершенной книги «В горах Сихотэ-Алиня», которые тоже можно отнести к рассказам. Эти короткие, всего в несколько страничек зарисовки сюжетно самостоятельны, в основе каждой из них лежит подлинный случай или наблюдение над природой, над жизнью животных. В этих миниатюрах — «Ястреб и заяц», «Бой орланов в воздухе», «Змеиная свадьба», «Птичий базар» и других — рассказчик выступает в роли объективного свидетеля, в роли исследователя, озадаченного загадками природы и желающего попять их сокровенный смысл. Его собственные переживания как бы отодвигаются на второй план, он лишь стремится извлечь из конкретного наблюдения общую закономерность.
Присмотримся к миниатюре «Бой орланов в воздухе».
Она строится на сопоставлении двух наблюдений, запечатленных едва ли не с фотографической точностью.
Первое наблюдение — над дерущимися из-за добычи орланами: «...Оба орлана были на одном уровне. Они описывали спиральные круги, быстро сближаясь, и вдруг бросились друг другу навстречу. Птицы приняли в воздухе вертикальное положение, они неистово хлопали крыльями и издавали пронзительные крики, которые можно было бы назвать квохтаньем. Сцепившись, они рвали друг у друга тело когтями, разбрасывая перья по сторонам. Естественно, что во время боя оба орлана стали падать, и, когда крылья их коснулись травы, они вновь поднялись на воздух, описав небольшие круги, и вторично сцепились в смертельной схватке. На этот раз, — пишет Арсеньев, — я заметил, что они работали не только лапами, но и клювами. Опять посыпались перья. Теперь я уже не знал, который из орланов сидел на дереве и который прилетел отнимать добычу, — оба они были одинаковой величины и имели тождественное оперение...»
Это только малая часть подробнейшим образом описанного боя.
А пока орланы дрались, добыча пропала — видимо, ею воспользовался кто-то из четвероногих хищников.
Второе наблюдение — над муравьями. «...У ног моих, — пишет Арсеньев, — шевельнулся сухой листик, другой, третий... Я наклонился и увидел двух муравьев — черного и рыжего, сцепившихся челюстями, и тоже из-за добычи, которая, в виде маленького червячка, оброненная лежала в стороне. Муравьи нападали друг на друга с такой яростью, которая ясно говорила, что они оба во что бы то ни стало хотят друг друга уничтожить. Я так был занят муравьями, что совершенно забыл о червячке, и, когда посмотрел на то место, где он лежал, его уже не было там видно. Поблизости находилось маленькое отверстие в земле, и я увидел, как его утащило туда какое-то насекомое вроде жужелицы. Когда я вновь перевел взгляд на место поединка, то увидел одного только рыжего муравья. Он суетился и, видимо, искал оброненную личинку, но, не найдя ее, отправился за новой добычей».
Приводя эти наблюдения одно следом за другим, натуралист-рассказчик лишь мельком характеризует то «праздничное» — по контрасту — утро, когда имели место описанные поединки. Он глубоко поражен аналогией «двух событий», будто нарочно «разыгранных по одному и тому же плану», — и, с точки зрения литературной, не так уж важно, случились ли оба наблюдения в один и тот же момент или рассказчик эти подлинные факты сопоставил мысленно, ради вывода: «Это и есть борьба за жизнь».
Примечательна сама попытка писателя проникнуть в мир природы изнутри, сделать действующими лицами своего рассказа не себя, а орланов, муравьев, всякую живую тварь и подглядеть сцепы, извечно совершающиеся на театре природы. Рисуя подобные ситуации, Арсеньев, в сущности, выводит себя как рассказчика за рамки происходящего на его глазах, давая природе возможность высказаться без посредников. Рассказчик в данном случае оказывается посторонним беспристрастным оком, позволяя себе лишь краткие ремарки и комментарии.
Разумеется, этим роль рассказчика и во фрагментах и в связном тексте книги «В горах Сихотэ-Алиня» не исчерпывается.
Как помним, первоначальным вариантом этой книги послужили путевые письма, о которых уже шла речь; там, в письмах, рассказчик представал перед читателем во всей обнаженности своих переживаний, охотно делился своими сомнениями и походными неурядицами: авторские признания оказывались в письмах едва ли не отправным моментом повествования.
В книге «В горах Сихотэ-Алиня» — не забудем, что она осталась незавершенной и напечатана после смерти автора, — эта функция у рассказчика сохранилась, хотя эмоционально он здесь, пожалуй, менее раскрепощен, более сдержан, да и ритмически книга спокойнее, размереннее, чем зачастую импульсивные и хаотичные письма. В книге помимо путевых эпизодов присутствуют всевозможные «отступления» — история топографа Гроссевича, например, или экскурсы в прошлое удэхейских племен, или обстоятельные географические описания, — и рассказчик, вбирая в единую ткань все эти материалы, неторопливо следует за экспедиционным маршрутом.
Немало здесь портретных зарисовок; изображены мимолетные и продолжительные контакты путешественника с местным населением и проводниками; с душевной теплотой выведены на страницах верные спутники Арсеньева в труднейших и рискованнейших переплетах, стрелки Илья Рожков и Павел Ноздрин, — однако встречи и общение с людьми не складываются здесь в особый сюжет, и не только потому, что книга «В горах Сихотэ-Алиня» не закончена, а и потому, что на этот раз у писателя нет специальной цели, аналогичной той, какая была у него, когда он работал над книгами о Дерсу Узала.
«В горах Сихотэ-Алиня» если и не открывает нам в
