в ропот, в протест»; Геонка впал в дикую пляску и «завыл волком, удачно подражая зверю»; а профессионал Иней проявил себя великолепным, самозабвенным актером с поразительной пластикой. «Было достойно удивления, — отмечает Арсеньев, — откуда у этого старого человека бралось столько энергии, столько силы. Он куда-то мчался, кого-то догонял и кричал, что не видит земли, что мимо него летят звезды, а кругом холод и тьма».
Состязание шаманов имело свою внутреннюю драматургию, и Арсеньев чутко улавливал ее психологические перипетии и нюансы. Начавшись вяло, это действо в исполнении Иней достигло настоящего экстаза, и писатель, мастерски воспроизводя все нарастающий эмоциональный накал, объясняет скрытый смысл ритуала, знаменующего собой торжество человека в поединке с потусторонней силой. «Итак, камланили четыре шамана, — пишет Арсеньев в заключение, — и каждый по-своему. Камлание началось «слабейшим» и кончилось «сильнейшим». Хутынка зависел от севона и умолял его, Миону оспаривал свои права и настаивал на исполнении своих просьб, Геонка требовал повиновения и повелевал севоном, и, наконец, Иней считал его своим подчиненным, кричал на него, угрожал ему и даже гнал прочь».
В этом эпизоде знание исследователя и чутье художника нерасторжимы.
Достоверность этнографического рассказа подкреплена тем, что люди, о которых идет речь, не просто выступают как исполнители экзотического обряда, а находятся с рассказчиком в довольно близком общении. Арсеньев этим, безусловно, дорожит, и сам его творческий метод прочно основывается в данном случае на моменте личного присутствия.
Аналогичное положение наблюдается и тогда, когда автор в качестве «чистого» натуралиста ведет разговор о природе Сихотэ-Алиня и опять-таки апеллирует к своим воспоминаниям.
Особенно поразила Арсеньева река Анюй, которую в путевых письмах 1908 года он называл «дикой», «бешеной», а нынче увидел спокойной, тихой, доступной не только для безопасного плавания на лодках, но и для сплава леса. Раздумывая о причинах перемены, произошедшей с Анюем и с теми местами, где за последние двадцать лет скалы сменились осыпями, где сместились русла рек, Арсеньев не без полемики ссылается на школу Лайеля, которая учит, что на Земле «все изменения происходят медленно, почти незаметно для глаза в течение многих веков, тысячелетий... Песчинку за песчинкой наносит вода, и капля по капле долбит камень», а «мы не замечаем этого... потому только, что жизнь наша коротка, знания ничтожны и равнодушие велико». Однако в наш век с исчезновением лесов разрушения на земной поверхности, считает Арсеньев, могут происходить гораздо быстрее, чем прежде, туземцы уже через двадцать — тридцать лет не узнают знакомых им краев, сам лик Земли претерпевает сегодня значительные метаморфозы куда стремительнее, чем думали раньше, и потому «геологические часы Лайеля не имеют ровного хода; они идут скачками и временами требуют поправок на катаклизмы Кювье».
Наблюдения рассказчика-натуралиста в книге «Сквозь тайгу», как и в других книгах Арсеньева, богаты и разнообразны. Так называемая «внехудожественная стихия» — описания флоры и фауны, фольклорные экскурсы, легенды, этнографические зарисовки и т. д. — в этой последней книге Арсеньева позволяет в полной мере оценить те принципы литературной обработки познавательного материала, которые выкристаллизовались у Арсеньева за долгие годы его писательства.
Познавательное, научное содержание арсеньевских книг уникально. Помимо того, что Арсеньев считал себя ученым-этнографом, он, как мы знаем, был еще и натуралистом широкого профиля, о чем свидетельствует все его наследие, начиная с самых ранних его дневников. Про то, какую роль в изучении природы выполняли эти дневники, уже говорилось, и теперь лишь остается добавить, что в книгах, и в частности в «Сквозь тайгу», методы дневников сохранены. Во всяком случае, они распространяются на важнейшую после этнографии область: на описание природы — во всем изобилии ее явлений.
В художественной литературе, когда речь заходит об описаниях природы, обычно употребляют термин «пейзаж», но для арсеньевских книг такой термин, пожалуй, слишком узок, потому что здесь мы встречаем не просто те или иные эпизодические пейзажные картины, одноплановые и красочные, а все время погружены в некую едва ли не космическую среду, в которой постоянно пребывает рассказчик. Этим «местоположением» рассказчика, находящегося к тому же в непрерывном движении, определяется и его непосредственное видение природы, и его мировосприятие в целом.
Как уже говорилось, во всех спорах об «арсеньевской форме» прежде всего возникал вопрос: беллетрист он или не беллетрист?
Однако что касается конкретных суждений относительно арсеньевских описаний природы, то представители, казалось бы, противоположных взглядов частенько бывали здесь единодушны. Так, Азадовский писал, что внимание Арсеньева больше всего привлекает «смена красок в природе и их переходы от одного тона к другому, сопровождающие обычно и переходы от одного состояния к другому в природе», отчего «пейзаж» у Арсеньева становится «необычайно динамическим». Вслед за Азадовским полемизировавший с ним Пузырев тоже утверждал, что природа воспринимается Арсеньевым «не в состоянии покоя и неподвижности, а как живой, вечно обновляющийся организм, в движении, изменениях, в переходах из одного состояния в другое».
Действительно, природа у Арсеньева предстает перед глазами исследователя, а значит, и читателя, как гигантский, безмерный, одушевленный непрерывным движением мир, в котором равноценны и звезды, и камни, и звери, и реки, и леса, — и каждое явление и существо имеет свой нрав, свой долгий или короткий век, свое положение в иерархии жизни и смерти.
Исконная идея времени и вечности в арсеньевских описаниях природы не умозрительна, а подсказана всякий раз либо быстротечностью грозы, либо впечатлением от страшного наводнения, либо видом, казалось бы, нерушимых скал, с годами осыпающихся от действия ветров и дождей. Природа в описаниях Арсеньева — это прежде всего процесс, идет ли речь о «геологических часах Лайеля» или об утренней заре на озере Гаси, неповторимой и единственной.
Природа — это жизнь во всех ее бесчисленных противоречиях, и описания Арсеньева наглядно передают скрытый в ней вечный ее драматизм.
Азадовский, анализировавший стиль арсеньевской прозы, как о наиболее характерных ее качествах упоминал о приеме «внесения человеческих чувств и настроений в природу»; о том, что лирические переживания у Арсеньева лишь изощряют его наблюдательность, помогая замечать и улавливать мельчайшие подробности; о звуковом богатстве арсеньевских пейзажей; о философско-натуралистических размышлениях, напоминающих иной раз стихотворения в прозе.
Обо всех этих качествах речь так или иначе уже шла. В книге «Сквозь тайгу» они вновь проявились. Но особенно хочется выделить здесь описания сихотэ-алинских лесов.
Арсеньев изображал леса с большой любовью, искусно сочетая точную научную информацию с лирикой, апробированные знания с сиюминутными впечатлениями.
Показательно в этом плане описание леса на реке Тутто.
Начинается оно, казалось бы, сухим перечислением: «Преобладающим насаждением этих мест были ель и пихта с примесью все той же
