очарован был ее изобразительною силою. Вам удалось объединить в себе Брема и Фенимора Купера — это, поверьте, не плохая похвала. Гольд написан Вами отлично, для меня он более живая фигура, чем «Следопыт», более «художественная». Искренне поздравляю Вас».
В этой емкой горьковской характеристике дорого указание на то, что оригинальный талант Арсеньева равноправно заключает в себе два начала: одно из этих начал позволяет говорить о несомненной и крупной научной ценности арсеньевской прозы, а другое — о ее изобразительной силе, вызывающей эстетическое очарование. Горький, по сути дела, решает извечный спор: беллетрист Арсеньев или нет? — но решает его, не отдавая предпочтения ни одной из сторон.
То обстоятельство, что Дерсу Узала представлялся Горькому фигурой более живой и художественной, чем популярный куперовский герой, лишь подчеркивает глубину и многогранность арсеньевского дарования. И было бы упрощением видеть в Дерсу только конкретное, этнографически достоверное лицо и забывать о той своеобразной роли, которую он сыграл как выразитель авторского мировоззрения.
Горьковские слова об Арсеньеве отнюдь не сразу и не у всех нашли понимание и поддержку. Дальневосточные рапповцы, например, считали точку зрения Горького попросту «апологетической». И тем знаменательнее сам факт горьковской оценки, сам факт его письма из Сорренто во Владивосток, с одного конца света на другой, письма, во многом определившего дальнейшую литературную судьбу Арсеньева.
Глава пятая. «СЛАВА ДОБРОГО ЧЕЛОВЕКА»
1
Переписка с Горьким, обнимающая более двух последних лет жизни Арсеньева и оборвавшаяся с его смертью, имеет свою предысторию.
Летом 1927 года на Капри побывал П. Коган, который рассказывал, что в беседе с ним Горький «как-то по-своему, без того шаблона, который чаще приходится встречать», говорил о Советской России, и «больше о частностях, чем о целом, чаще о провинции, чем о столицах, больше о незаметных явлениях, чем о красочных, потрясающих моментах нашей эпохи». В его речи, замечал Коган, неожиданно выдвигались на первый план факты, о которых меньше всего думаешь, и приобретали глубокий смысл. И далее Коган писал: «Заговорив о современной русской литературе, он начал с книги некоего Арсеньева... Он говорил долго и с увлечением об этом «сочетании Брема и Купера», говорил, что необходимо ее переиздать, что она изображает природу и жизнь изумительную и малоизвестную. От нее он перешел к работам по краеведению, к народам Союза, которые только теперь начали проявлять свое лицо и которые внесут великие богатства в сокровищницу литературы».
Арсеньев об этой беседе прочел в прессе и 4 января 1928 года написал Горькому письмо:
«Глубокоуважаемый Алексей Максимович!
Лето прошлого 1927 года я был в экспедиции по маршруту Советская Гавань — г. Хабаровск. Этот маршрут я совершил в 116 дней. По окончании его я был командирован в Японию в составе научной делегации от Дальневосточного края. В начале декабря я возвратился в г. Владивосток и на столе у себя нашел много писем, журналов и газет. Среди последних было несколько московских и ленинградских. В них была помещена статья президента Академии художеств П. С. Когана, посетившего Вас в Италии летом 1927 года. П. С. Коган говорит, что Вы дали очень лестный отзыв о моей книге «В дебрях Уссурийского края».
Цель моего письма поблагодарить Вас за этот отзыв. Во-вторых, я хотел спросить Вас, имеете ли Вы мою книгу или нет? В 1921 году я написал «По Уссурийскому краю» (280 стр.), а в 1923 году — «Дерсу Узала» (235 стр.). Книга, которую Вы читали, представляет из себя переработанное и сокращенное издание первых двух, которые изданы были очень плохо, но богаче содержанием. Сейчас «В дебрях Уссурийского края» печатается во втором издании. Я ее выправил и пополнил...
В настоящее время я пишу еще одну книгу «В горах Сихотэ-Алиня», которая явится продолжением «В дебрях Уссурийского края». «Книжное дело» на Дальнем Востоке уже вперед закупило мою рукопись.
На этих днях вышлю Вам «Быт и характер народностей Дальн. Вост. края».
Я нахожусь в г. Владивостоке... Весь 1928 год я просижу за письменным столом и закончу обработку части своего материала, собранного во время путешествий по Восточной Сибири...
С искренним уважением Ваш поклонник В. Арсеньев».
Уже 24 января Горький ответил Арсеньеву письмом, где содержались приведенные слова об арсеньевском таланте, и там же Горький писал: «Разумеется, я буду очень рад получить второе издание этой чудесной книги от автора, но, кроме того, я Вас прошу сказать «Книжному делу», чтобы мне выслали еще два экземпляра. Это — для знакомых, которые брали у меня первое издание и так же влюбились в книгу, как я. Почему Вы не предложите Госиздату издать этот Ваш труд? Важность его так же неоспорима, как и красота. У Вас, вероятно, есть фотографии, книгу можно иллюстрировать. Подумайте, какое прекрасное чтение для молодежи, которая должна знать свою страну. Посылаю Вам мою книгу. Будьте здоровы. А. Пешков».
Так завязалась их, столь значимая для Арсеньева, переписка, несомненно повлиявшая на литературное и общественное признание его книг.
И, что не менее существенно, эта переписка сообщила Арсеньеву немалый заряд самообладания и уверенности в себе, в чем он так нуждался, поскольку время с момента опубликования «Дерсу Узала» в 1923 году до горьковского отзыва в 1927-м было для писателя сложнейшим жизненным периодом по причине самых разных обстоятельств.
В первой половине двадцатых годов Арсеньев находился на грани духовного кризиса. Ему порою казалось, что его научная деятельность может пойти прахом, он был не в силах внутренне сосредоточиться на главном — на своем творчестве, не в силах отрешиться от ненавистной ему житейской прозы и всякого рода интриг. Человек незаурядного общественного темперамента, что в дальнейшем еще не раз было доказано, Арсеньев мечтал уйти в себя, замкнуться, готов был, по его словам, «на всякие жертвы, на голодовки, на одиночное заключение, на все уступки, на выход в отставку», только бы не оставаться на административной работе, отнимавшей у него все дни.
В конце 1923 года, возобновляя после гражданской войны связи со Штернбергом, Арсеньев писал ему, что мечтает вернуться к обработке своих научных материалов, «интересных и оригинальных», но для нормальной работы не имеет соответствующих условий.
Во-первых, у него семья и ему необходим «постоянный кусок хлеба», «опасения потерять службу, быть уволенным неожиданно и без объяснения причины заставляют вечно быть настороже, искать других заработков», а для научной деятельности, как известно, потребно «прежде всего спокойное состояние духа».
Во-вторых, не хватает времени. «После 14-часовой работы, — делился своими тяготами Арсеньев, — приходишь домой совершенно
