усталым. В одиннадцатом часу ужинаешь, пьешь чай и сразу же начинаешь клевать носом. Я из опыта знаю, — писал он, — что для того, чтобы хоть маленько обработку материалов двинуть вперед, нужно два с половиной часа ежедневно, при условии, если работаешь каждый день с точностью механизма часов. Этого мало — для того, чтобы начать работу, материал, собранный за 20 с лишним лет, необходимо систематизировать, а на эту работу нужна по крайней мере неделя, да такая, чтобы от стола никто не отрывал. Для работы по этнографии недельного отпуска не дадут, — досадовал Арсеньев на свое начальство. — На этот товар, говорят они, ныне нет спроса...»
Автограф письма к М. Горькому
А непременному секретарю Академии наук Ольденбургу в письме от 21 октября 1925 года Арсеньев сообщал: «Я вот уже с 1918 года ничего не пишу. И я боюсь, что если еще два года я не буду писать, то я совсем брошу обработку своих материалов. Мне сейчас 53 года, хотя я чувствую себя здоровым и бодрым, — энергию я еще не потерял. В такие годы не мешает подумать и о том, что старческая дряхлость станет быстро и прогрессивно овладевать организмом. Работать мне осталось какие-нибудь 10 лет, а потом, под какой угодно пресс положи — ничего уже не выжмешь. Вот я и надумал уйти от общественно-административной работы... Я не прочь взять маленькое дело, маленькую службу вроде подшивания бумаг в архиве, лишь бы у меня с трех часов дня было время для своих любимых занятий. Ведь это цель моей жизни...»
Это характерные признания.
Будучи человеком военной закалки и дисциплины, человеком педантичным, Арсеньев давно уже привык ценить на вес золота каждую свободную неделю, каждый случайный час, зная, сколь дорог он ему для научных исследований. Он ничего не умел делать спустя рукава. Он всегда чувствовал себя полностью ответственным за всякое, даже самое незначительное, поручение. Теперь же время вроде бы утекало между пальцев, полезной работы оставалось каких-нибудь десять лет, а еще столько нужно было успеть.
Однако несмотря на такие настроения, общественная деятельность Арсеньева была весьма активной.
Если заглянуть в его «послужной список» тех лет, можно узнать, что в январе 1923 года Арсеньев приказом по Дальрыбе, где он состоял на службе с 1918 года, был назначен «заведующим островами и морскими звериными промыслами Дальнего Востока». В вопросах охраны морского зверя и в делах экономического освоения районов Севера Арсеньев пользовался большим авторитетом и в 1924 году был вызван в Москву для участия в создании акционерного общества по хозяйственной эксплуатации Камчатки.
Арсеньев проработал в Дальрыбе (последние месяцы по совместительству) до марта 1925 года. Весной 1924 во Владивостоке в Географическом обществе произошли события, во время которых «университетская группа» Общества пыталась необоснованно скомпрометировать Арсеньева, о чем он с возмущением писал в Ленинград президенту Общества Шокальскому.
Осенью 1924 года Арсеньев покинул Владивосток и принял директорство в Хабаровском краеведческом музее, которым он прежде руководил, с 1910 по 1918 год. Однако и Хабаровск встретил его не совсем приветливо, и жить ему пришлось здесь в весьма неблагоприятных условиях.
«Лично я, прибывши в г. Хабаровск 1 ноября прошлого года, — писал он в Дальоно 7 апреля 1925 года, — временно поместился за занавеской в проходной комнате гражданина Бабикова. В качестве углового жильца в столовой я живу и по сие время. Такого рода обстановка не дает возможности работать по вечерам. Вместе со мной, в том же углу за занавеской, уже в течение трех месяцев живет зампредседателя Камчатского губревкома т. Ларин. Семья моя, состоящая из четырех человек, занесенных в страховую книжку, вынуждена жить в г. Владивостоке, т. к. я не могу выписать ее сюда, в Хабаровск, за неимением квартиры. Это обстоятельство принуждает меня жить на два дома, вызывая двойные расходы...»
Такое положение, разумеется, не могло продолжаться долго. Арсеньев жил в Хабаровске, что называется, на перекладных, скучал по семье; командировки по краю и поездки в столицы его изматывали; внешне он держался бодро, виду не подавал, но в письмах своих зачастую изливал душу, ища сочувствия и понимания. Письма приносили ему желанную внутреннюю разрядку, служили своеобразным автокомментарием его духовных устремлений, позволяли исповедоваться перед собой и перед «далеким собеседником и другом». Желая облегчить сердце, Арсеньев не стеснялся порой даже с малознакомыми людьми делиться своими горестями и мечтами и жаловался на преследовавшую его усталость.
После посещения Москвы летом 1924 года Арсеньев писал своему однофамильцу:
«Глубокоуважаемый Василий Сергеевич! Шлю Вам привет с дороги. Пишу в вагоне, который сильно качает. Я имел большое желание побывать у Вас перед отъездом, но те поручения, которые добрые друзья надавали мне, связали меня по рукам и ногам. В Москве за покупкой книг в Торгохоту пришлось сходить четыре раза — и все так. Доклады, заседания, лекции то в Госплане, то в Тимирязевской академии совсем выбили меня из колеи. Когда отошел поезд от вокзала в Москве, я вздохнул как человек, освободившийся от непосильного бремени. У Вас в Москве я устал от беготни и суеты. Мне захотелось покоя так, как утомленный ищет сна. Я лег на свое место в вагоне и, убаюкиваемый качанием вагона, сладко уснул. И снилось мне, что я плыву на лодке по большой реке, а кругом лес, лес — чудный лес, где все величественно, спокойно, где силы природы проявляются в тишине, где нет сутолоки и суеты. Большие города и столица меня не прельщают; чем меньше людей, тем лучше, а где их совсем нет — там рай. Есть ли это усталость, навеянная революцией, или это стремление быть ближе к природе есть результат возраста? Быть может, то и другое? Кто знает, увидимся ли мы еще раз. От души желаю Вам здоровья и спокойствия душевного...»
В. К. Арсеньев с братом Анатолием Клавдиевичем и дочерью Наташей. 1920-е годы
Одна из последних фотографий
А в следующем, 1925 году Арсеньев вновь приезжал в Москву по случаю двухсотлетия Академии наук и уже другому адресату писал, что чуть ли не прямо с поезда попал на торжественное заседание; празднества длились неделю; побывал он «в Кремле, в музее Троицкой Лавры, был в разных музеях Москвы, на разных банкетах, в Художественном театре, где играли лучшие силы, был на концерте, опере и на балете». Поездка потребовала и сил, и излишних расходов: приходилось «проводить время то
