среди которых хочется, в частности, выделить одну, не самую, наверное, заметную, однако существенную.
В книгах, связанных с Дерсу Узала, путешественник, рассказчик, авторский двойник, при всей его исключительности, остается в то же время человеком определенной социальной среды, с которой он спорит, входит в конфликты, по к которой тем не менее полностью принадлежит. Если же попытаться представить себе гипотетического рассказчика ненаписанных книг о походах 1917 — 1923 годов, то у такого рассказчика прежней арсеньевской позиции уже не было, а твердого положения в новых исторических условиях он пока тоже еще не мог обрести.
Вихрь драматических событий, революционные преобразования, на Дальнем Востоке несколько задержавшиеся, не сразу дали Арсеньеву возможность найти себя в непривычных обстоятельствах.
Когда же к середине двадцатых годов «далекой окраине» вновь потребовались его уникальные знания, его богатейший опыт первопроходца и Арсеньев опять принялся организовывать экспедиции, это отразилось и на его литературных замыслах: примером тому последняя книга Арсеньева «Сквозь тайгу», посвященная походу 1927 года.
4
Эта сравнительно небольшая книга, увидевшая свет в год смерти писателя, невольно оказалась итоговой.
Правда, и сам экспедиционный маршрут, пролегавший по тем местам, где Арсеньев путешествовал впервые в 1908 — 1910 годах, наталкивал на сопоставление с прошлым п на определенные выводы.
Вместе с сотрудником Хабаровского краеведческого музея А. И. Кордаковым и четырьмя проводниками: Прокопием Хутынкой, Федором Мулинкой, Александром Намукой и Сунцаем Геонкой Арсеньев на этот раз пешком и на лодках проделал путь в 1873 километра от Советской Гавани через Сихотэ-Алинь на реку Анюй и далее к Хабаровску, обследуя «в колонизационном отношении местности, тяготеющие к проектируемой железной дороге». Как и двадцать лет назад, он, помимо выполнения основной задачи и маршрутной съемки, продолжал изучать район в «естественно-историческом» плане, делал этнографические зарисовки, и его книга — плод разнообразных его наблюдений четырех летних месяцев 1927 года.
В отличие от книг, связанных с именем Дерсу и основанных на внутреннем диалоге автора со своим излюбленным героем, «Сквозь тайгу» скорее монологична, повествование от первого лица почти не перебивается здесь бытовыми сценами и пространными разговорами. Перед нами записки натуралиста и этнографа, не столько озабоченного превратностями похода, сколько сосредоточенного на том, чтобы возможно точнее и рельефнее воссоздать своеобразную картину давно изучаемого им края.
Дистанция между автором и рассказчиком в этой книге, по существу, отсутствует.
Арсеньев постоянно обращается здесь к подлинным фактам экспедиции 1908 — 1910 годов, оценивает перемены, какие природа совершила в крае за эти годы, и воспоминания, встречи с прошлым, естественно, становятся ощутимым лирическим лейтмотивом всей книги.
Уже на первых страницах Арсеньев с радостью отмстил, что орочи, обосновавшиеся в районе Советской Гавани, не забыли о нем, и, хотя многие из его старых друзей-туземцев умерли, кое-кто еще жив. Он поведал печальную историю ослепшего старика Чочо, с которым познакомился в 1908 году и который доживал теперь свой век в тайге. Не без тайной гордости упомянул о том, что на перевале, открытом во время «Юбилейной» экспедиции, уцелела памятная доска: «Перевал русского Географического общества. 28 марта 1909 г. В. К. Арсеньев, казак Крылов, стрелки: Марунич, Рожков, Глегола». В пути отряд навестил давнишний приятель Арсеньева ороч Саввушка Бизанка, известный по письмам 1908 года, и встреча эта вызвала столько впечатлений и переживаний, что писатель посвятил Саввушке отдельную главу.
В этой главе Арсеньев-этнограф тщательно обрисовывает внешность Саввушки, его одежду, приводит услышанное от Саввушки сказание о скале Омоко Мамача, его воспоминания о том, как в годы его юности под снежной лавиной погибли вместе с сохатыми семеро охотников из рода Докодика, воспоминания о катастрофическом наводнении 1915 года, когда у Саввушки на глазах утонули его родные, — и вся эта глава окрашена грустью двух стареющих людей, поначалу испытавших неловкость оттого, что могли и не узнать друг друга после стольких лет, зато потом почувствовавших, как они интересны друг другу и близки. «Время шло, — пишет Арсеньев, — а мы втроем все сидели и тихо разговаривали между собой. Такие бессонные ночи у огня в глухой тайге в дружеской беседе с человеком, к которому питаешь искреннюю симпатию и которого не видел много лет, всегда полны неизъяснимой прелести».
В том же эмоциональном ключе Арсеньев повествует о других подобных встречах, о новых и старых друзьях-туземцах, и его этнографические наблюдения, занимающие в книге «Сквозь тайгу» значительное место, приобретают художественный колорит.
В первую очередь это относится к его нынешним проводникам.
Их было четверо, и каждому из них Арсеньев в начале книги дал краткую предварительную характеристику: Намука — ороч «лет сорока пяти, молчаливый, спокойный»; Геонка — удэхеец лет сорока, порывистый, обращавшийся с деньгами как «с вещью совершенно бесполезной»; ороча Мулинку, тридцати шести Лет, природа наградила золотыми руками, он все умел, считался лучшим специалистом по изготовлению лодок, а еще — был самым суеверным в отряде; наконец, тридцатилетний ороч Хутынка, которого Арсеньев знал мальчиком, — умный, любознательный, трудолюбивый, с покладистым нравом.
Даже по этим кратким оценкам видно, с какой симпатией относился Арсеньев к своим спутникам. Все вчетвером они как бы являли собой коллективный портрет таежного аборигена, и писатель по ходу повествования этот портрет все глубже прорисовывает.
Его, как и прежде, интересует миросозерцание «лесных людей», их национальная психология, манера поведения, и, хотя ни один из новых проводников не мог по своей «литературной роли» сравниться с Дерсу Узала, вместе они давали Арсеньеву богатый материал для наблюдений.
Преследуя цели этнографические, Арсеньев на этот раз пристальное внимание уделил туземным верованиям, различным приметам и обрядам, которых придерживались его проводники. В частности, нигде, как здесь, он так подробно не описал камлание шаманов, — может быть, еще и потому, что двое из его проводников, Геонка и Хутынка, сами оказались шаманами, причем Геонка, по словам автора, незаурядным.
В главе восьмой красочно и вместе с тем очень тщательно было изображено состязание шаманов: двух проводников и двух местных жителей, — состязание, похожее и на театральное действо, и на публичную исповедь; оно представляло собой единоборство четырех человек с духом-севоном, взаимоотношения с которым постоянно заботили туземцев.
Сначала Арсеньев в деталях описал приготовления к камланию: то, как женщины подсушили багульник, принесли жаровню в виде птицы, нагрели над огнем бубен, бросили багульник в жаровню и т. д. Затем с тонким пониманием всех обстоятельств этого ритуала Арсеньев рассказал, как поочередно выступали шаманы: Хутынка, еще новичок в этом деле, чувствовал себя неуверенно, «пение его было печальное и монотонное»; у Миону пение, сперва тихое, «постепенно усиливалось и превратилось
