садиться за руль своей развалюхи.
— Пошли, — произношу я и, не дожидаясь ответа, иду к выходу, очень надеясь, что она последует за мной.
Глава 32. Марк
«Мне хочется плакать от боли или забыться во сне.
Где твои крылья, которые так нравились мне?»
Я стараюсь сконцентрироваться на голосе Бутусова. Отвлечься. Но от повисшего напряжения в машине всё равно нечем дышать. Ни кондиционер, ни открытое окно не помогают.
Вот уже больше часа Полина сидит как замороженная: ноги плотно прижаты друг к другу, спина ровная, пальцы переплетены и лежат на коленях. Не моргая, она смотрит прямо перед собой.
Учитывая пустые дороги, хорошую погоду и скорость, мы будем в Горно-Алтайске через три с половиной часа. Во мне борются два желания: научный интерес — проверить, продержится ли она в этом положении всю дорогу, и потребность вдохнуть полной грудью. Мне хочется встряхнуть её, крикнуть, чтобы она расслабилась. Я держусь из последних сил.
— Можем выключить музыку? — её голос звучит так тихо, что, если бы моё внимание не было равномерно распределено между дорогой и ею, я легко мог бы пропустить вопрос.
— Можешь подключить свой телефон и поставить того писклявого чувака, — я делаю вид, что не помню, как его зовут.
— Какого чувака? — в её сухом, треснувшем голосе слышится нотка возмущения. Это хорошо — значит, там внутри ещё есть что-то живое и тёплое.
— Который… Бибер, — я морщусь, представляя следующие несколько часов в его сопровождении.
Полина разворачивается ко мне и осуждающе произносит:
— Он не писклявый, а ты сноб.
— Кхм, окей.
— Я люблю «Наутилус Помпилиус», но сейчас эта музыка действует мне на нервы.
Я поднимаю руку в примирительном жесте.
— Хорошо, тишина так тишина. И я не осуждаю, если что.
— У тебя на лице написано, что осуждаешь. Я знаю твой тип.
— Ты знаешь мой тип…?
— Снобский тип. Считаешь, что вся поп-музыка — это шлак.
Тут она недалека от истины. Я склоняю голову набок, признавая её правоту.
— Наверное, ты права. Но ради тебя я готов пострадать и послушать шлак.
— О боже, какие жертвы, — саркастически восторгается Поля и закатывает глаза.
Она расцепляет руки и откидывается на спинку сиденья. Кислород медленно возвращается в машину. Не желая возвращаться к молчанию, я не нахожу ничего лучше, чем спросить:
— Расскажешь, что случилось?
Она снова замирает, и я тут же проклинаю себя за тупость — почему я не мог выбрать более нейтральную тему? Мы уже обсудили музыку (если две реплики можно считать обсуждением). Можно было поговорить о фильмах, книгах, погоде в конце концов.
Я уже смирился, что не дождусь ответа, но минут через десять, не меньше, Полина всё-таки произносит:
— Алевтина — моя сестра, легла на плановую госпитализацию, и мне позвонили из больницы, сказали, что у неё случился припадок. Что-то вроде конвульсий, как я поняла. Точно не знаю — с ними разговаривал Паша.
Полина шмыгает носом и добавляет:
— Жутко стыдно.
— Стыдно? Почему?
— Повела себя как истеричка, ещё и тебя разбудила посреди ночи.
— Во-первых, разбудила меня не ты, а Паша. А во-вторых, твоя реакция более чем понятна, — успокаиваю её.
— Правда?
— Конечно. Не знаю, как бы сам отреагировал на твоём месте.
— Вряд ли тебя бы стошнило, и ты начал рыдать, — скептически произносит Полина.
— Как знааать, как знааать.
Она хмыкает и снова замолкает. Я не знаю, что ещё сказать, как её поддержать, как вытащить из кокона, в который она забралась.
Через пару километров я съезжаю на заправку. Это работает — Полина чуть оживляется и спешно выходит из машины со словами:
— Я в туалет и заплачу за бензин. Захватить тебе кофе?
— Окей, — хмыкаю я.
Заплатит она за бензин. Ненормальная.
Быстро заправившись, я оплачиваю бензин, два кофе, беру протеиновый батончик себе и пончик с шоколадом для Полины. Выйдя из туалета и увидев меня у кассы, Полина укоризненно поджимает губы и спрашивает, сколько мне должна. Я игнорирую вопрос — ей остаётся только последовать за мной к машине.
Она обнимает руками бумажный стаканчик с кофе и, сделав маленький глоток, кривит губы. Здесь я с ней солидарен — напиток явно не самый лучший представитель своего вида. Кислый и жжёный вкус тут же хочется запить водой.
— Надо было что-то сладенькое взять, — мечтательно произносит.
Я протягиваю ей пакет.
— Пончик! — по-детски радостно восклицает она. — Это мне?
Я киваю, возвращая машину на трассу.
Почему я не могу ответить, что да, это для неё? Что я знаю её любовь ко всему сладкому. Что я хочу её поддержать, но не знаю как. Почему рядом с ней я превращаюсь в угрюмого мудака? Точнее, почему рядом с ней я остаюсь угрюмым мудаком?
Полина тем временем вонзает в пончик зубы и, пережёвывая, заявляет:
— Но я тебе всё равно верну деньги. Хотя… лучше вычти у меня из зарплаты, да, так будет проще.
— Если ещё раз заикнёшься, что вернёшь мне деньги за пончик, я надаю тебе по заднице.
Отлично, Марк. Угрозы — именно то, чего не хватает.
Моя сотрудница замирает и нервно сглатывает, а мне хочется собственноручно отрезать себе язык.
— Вообще-то, не только за пончик, но и за кофе, и бензин. И это не обсуждается, — внезапно бодрым и властным голосом заявляет Полина. — Мне и так стыдно, что тебе пришлось везти меня посреди ночи, и уж точно я не позволю тебе тратить свои деньги.
— Если бы я не хотел, то не повёз бы. И я тебя предупредил.
— Предупредил о чём?
— Ты снова подняла эту тему, — произношу с притворным сожалением, — и теперь у меня нет выбора — придётся надавать тебе по заднице.
Полина смотрит на меня, чуть приоткрыв рот. На губах и подбородке — шоколад, который мне невыносимо хочется попробовать на вкус. Как будто прочитав мои мысли, она вытирается салфеткой и возмущается:
— Я взрослый человек, и…
— Взрослые люди закрывают двери по ночам. О чём ты вообще думала? — я вспоминаю ситуацию две ночи назад и крепко сжимаю руль, унимая раздражение.
Полина тупит взгляд и молча разделывается с десертом. Не поднимая на меня глаза, она виноватым тоном произносит:
— Возможно… Возможно, я была не права.
— Возможно?
— Но в своё оправдание скажу, что мужичок был безобидный, и я бы справилась с ним сама. Я разбираюсь в пьяных людях, поверь… — она замолкает на пару минут, а после стыдливо продолжает: — У меня папа был алкоголиком, и он частенько приводил своих друзей. Так вот, наш гость не представлял никакой опасности — он
