скорби.
— Услышал вблизи я стихи Аристона… И крик мой затих, я катался в пыли… Пощады просил до последнего вздоха… — Медей пропел эти строки с трагизмом молящего о смерти, как о спасении.
Затем он всхлипнул, задрожали губы, затрепетали ресницы и опустились плечи. Медей закрыл лицо руками и сдавленно произнес:
— После этого… После той чудовищной пытки, я так и не смог стать прежним… Проклятый и забытый, я скитался по замку и даже стигма не признала во мне наставника…
— Ах ты низложенный всем Священным Отрядом мужеложец!.. — взревел обиженный в самое сердце водонагреватель в тяжелой, мраморной тишине.
Коллеги тяжко вздыхали, отводили глаза, опускали голову. Каждый из них уже пережил то, о чем говорил Медей, но всегда с кем-то, в толпе. Не один на один, когда вся мощь, вся ярость врожденного антиталанта Аристона обрушивается на тебя, как девятый вал на беззащитную галеру.
Последний, между тем, полез с ногами на стол, лишь бы добраться до гнусного лицемера, что хвалил его в тот день, а сейчас использует как предлог, чтобы оправдать свою смену личности.
— Ах, все мы знакомы с великой силой искусства. Однако каким образом простые стихи придали вам столько храбрости, дали изобретательности, но отняли всякий стыд, совесть и чувство страха перед последствиями? — скептически произнес старик, пока мимо него пролетали тарелки, вилки и кубки, задетые обезумевшим водонагревателем.
— А-а-а, мерзавец, вредитель, нечисть поганая!..
«Не вынесла душа поэта позора мелочных обид», поэтому оскорбленного пиита бросилось держать сразу несколько человек, а Медей все продолжал, будто не слышал:
— Я видел-, я слышал такое, что вам, наставник Демокрит, и не снилось. Атакующие корабли, пылающие над Орионом; Лучи Си, разрезающие мрак у ворот Тангейзера. Жуткий, скрежещущий звук оскверненной поэзии. Тяжелый запах крови из каждого отверстия в теле. Хруст, с которым ломаются ногти, когда тело бьется в агонии на грязном полу. Все эти мгновения затеряются во времени, как… слёзы в дожде… И тогда я понял: пришло время умирать…
Он поднял голову, устремил усталый взгляд поверх сложных, мятущихся, сомневающихся, скорбных и подозрительных лиц коллег. Туда, на пронзительную, далекую синеву майского неба, что манила его за собой сквозь ломкие слюдяные сколы окна.
Где-то там свободные птицы, избавленные от страданий человеческого разума, расправили свои белые крылья, чтобы вознести чужие молитвы до самого подножия Небесных Чертогов. Где-то там, в далеких краях, никто не слышал этого чудовищного глумления над самой сутью человеческой жизни, над искрой разума, над той хрупкой эссенцией души, что превращала хищных обезьян в нечто большее, чем очередной зверь…
— Я щас ему эти Лучи Си пропихну вместе с двухлитровой амфорой по самый Тангейзер!.. — ревел где-то далеко-далеко, в оскверненном, запятнанном мире шумный глас бытовых приборов.
— На волю душу выпускаю / при светлом празднике весны, — тихо прошептал он слегка переиначенные строки Пушкина и улыбнулся коллегам мягкой, печальной улыбкой человека, что уже смирился со своим скорым концом.
«Безжалостного» поэта уже держала половина остальных коллег, пока ученики за ближайшим столом нервно хихикали от театра одного актера. Они жадно ловили каждое слово, но слышали, в лучшем случае, одно из пяти, поэтому им серьезно не хватало контекста. Впрочем, сам факт, что Медей со скорбным лицом толкает речь, а наставник Аристон чуть ли не пену от бешенства пускает, располагал к совершенно однозначным выводам.
— Опять наставник Медей издевается над кем-то… — чуть ли не хором заключили студенты.
— Хватит этой патетики… — голос блондинки пытался обрести привычную твердость, но ей не хватало решимости, не хватало безжалостности, как и любому другому наставнику за этим столом.
Каждый из них ощутил действие стихов Аристона на самом себе. Каждый из них знал, какого это — слушать стихи про копрофага Демотика.
— Я был там, наставница Пенелопа. Это было ровно три тысячи ле-, часов назад… Я знал, что уже умер, я шел к вратам Тартара, но в моей руке не оказалось монеты — Харон не пустил меня дальше… Наш наставник Аристон не знал ни жалости, ни милосердия — он откачал меня, чтобы продолжить свои ужасные зверства…
Из прекрасных глаз Киркеи катились слезы. Алексиас горячо кивал головой, сочувственно хлопал его по плечу. Демон Зу подарил ему обгрызенный кусок сльдерея. Фиальт всхлипывал и тер глаза. Остальные просто горячо осуждали наставника Аристона и подозрительно косились на Медея. Впрочем, как и всегда.
— ОН СТАЛ ТАКИМ ЕЩЕ ДО МОЕГО ВЫСТУПЛЕНИЯ!!! — кричал Аристон пополам с пьяными слезами и соплями чистой ярости, что текли по его лицу и ниспадали в бороду, точно водопады Элизиума в цветущую долину.
— Раз наставник Аристон так говорит… — неуверенно произнесла Колхида.
Она отводила глаза от Медея, не желала встречаться с ним взглядом. Ее мучил некий фантомный, неопределенный стыд, но скепсис все равно победил.
— Это не объясняет ваших странностей. П-придумайте другое оправдание!..
— О, прекрасная Колхида, у вас нет сердца, если вы так пренебрежительно отзываетесь о моих безысходных мучениях…
«Бессердечная» рыжуха отвела глаза.
— И-и все же найдите другое объяснение…
— Хорошо, — грустно кивнул Медей, — я расскажу.
Он снова затянул заунывным голосом:
— Я был на войне, что съедала наш мир… в мученьях познал я всю горечь бесчестья… Проклятый навеки, позор я испил… Поруган и попран был мой светлый образ…
Шлепок ладони по собственному лицу сразу нескольких преподавателей, а также тяжкие вздохи и закатывание глаз едва не сбили его патетическую элегию, но он продолжил цедить сквозь зубы хриплым, униженным голосом роковое признание:
— Я был беспечен. Я пришел в терапевтирион в поисках помощи и утешения. Я восхищался и благоговел перед его прекрасной обитательницей. Я молил о помощи и о милосердии, но нашел, — он всхлипнул и опустил голову, — но нашел лишь… О, какое вероломство! Какое бесчестье, какое унижение и боль. Я… я… нет, простите, мои добрые, мои невинные коллеги, я не могу произнести вслух даже самую малость правды о таком чудовищном надругательстве…
Медей закрыл лицо руками, точно обесчещенная девица, но потом отнял одну и как бы невзначай потянулся к своей заднице, чтобы отпрянуть на полпути, как бы испуганно и стыдливо…
От этого жеста передернуло всех мужчин, включая слепого Демокрита и демона Зу. Женщины же просто пялились на него с открытым ртом, вытянутыми лицами и гаснущей надеждой на обман в своих прекрасных глазах.
— О, Медей, мне так жаль… — Киркея снова заплакала
