class="p1">— Что ответить? Что я на самом деле поменялся головой с Адимантом? — саркастически бросил Медей, уже и сам уставший не хуже всех остальных «дознавателей».
— А ведь это многое объясняет… — прошептал Фиальт.
— Что?
— Что?
— Оставим версию с головой, как запасную, — ухмыльнулся Алексиас, — а ты продолжай давай, а то мне так надоело скакать от грусти к веселью и скатываться обратно к злости, что я скоро вспомню все методы скоростного допроса из нашей доблестной Сагенейской армии.
— Я понятия не имею, что вы хотите от меня узнать, — вздохнул Медей с выражением, в которым точно и выверенно, словно на аптекарских весах, смешались раздражение, недоумение и усталость в пропорции 3:1:2.
Эмоция, которую он успел натренировать ещё в прошлом мире, во время допросов в полиции.
— Я не понимаю, как и когда я так изменился. Наверное, все просто накопилось. Прорыв в менталистике, который я не замечал до практики, усталость от прошлого образа жизни и моего отношения к ним, обретение покровителя, фамилиар… — он с расчитанным смущением, неудачно замаскированным под раздражение, потёр затылок.
— Много всего произошло. И последняя четверть прошлого года далась мне тяжелее прочих. Может быть, тогда я и понял, нет, почувствовал, что так жить нельзя. понял… хм, действительно понял я только сейчас, после ваших вопросов. Грубых, нескромных, оскорбительных вопросов…
— Которые обычно задаёте только вы сами, — не смогла не уколоть его Колхида, но как-то без огонька.
Даже выражение ее лица слегка смягчилось после этой как бы спонтанной исповеди.
Медей говорил еще целую минуту в том же смиренно-раздраженно-усталом стиле. Просто вспомнил все трудности прошлого года, где особенно четко выглядело бессилие отродья, заодно показал им, что помнит все события с ним. Понемногу лица коллег слегка смягчились. Эмоционально вымотанные после целой серии провальных попыток оправдаться, замаскированных под глумление, они гораздо проще восприняли концепцию «маленьких изменений, что вылились в одно качественное улучшение».
Все по Гегелю, когда количество переходит в качество. Это выглядело здраво, логично, к тому же ни у кого не осталось ни сил, ни желания спорить или разоблачать. Весь боевой настрой сдулся еще после открытых городу и миру Ужасов Эскулап.
За которые ему еще предстоит ответить, судя по многообещающему взгляду одной очаровательной целительницы.
«Эх, был бы я в прошлом мире, то просто подарил бы ей, как сувенир, тот вьетнамский самогон с заспиртованными змеюками внутри бутылки. А сейчас даже не знаю. И страшно, хоть бери и носи при себе одну очень специфическую пробку».
— Я ожидала большего, — произнесла Пенелопа, когда Медей закончил сеанс саморазоблачения.
— По живому бьете, наставница Пенелопа. Нельзя говорить мужчинам такие вещи! — громогласно расхохотался Алексиас, а вся женская часть преподавательского состава неприязненно поморщилась.
— Ах, простите, что я не оказался хтоническим монстром эпохи зарождения мира, который полюбил сладкую девушку и полусладкие напитки, после чего вступил на путь праведника.
— Если вы стоите на пути праведника, то не удивительно, что в мире так много зла. Остальным приходится обходить вас по широкой дуге, — проворчала Колхида.
Остальные высказались в похожем стиле, но обвинительный тон окончательно ушел из их голосов. Даже Немезис не стал настаивать на дополнительных расследованиях. Он просто кивнул, холодно попрощался с коллегами и покинул пиршественный зал. Вслед за ним ушел и Алексиас с Эскулап, которая с неохотой пошла за ментором ради какого-то важного обсуждения, а также потянулись на выход студенты.
«Фух, кое-как и как-нибудь, ценой огромных репутационных потерь и незримой угрозе полубога, я сумел избежать разоблачения. М-м-м, ну неверно разоблачения. Не могли же они просто пожать плечами и разойтись? Ведь не могли же? Эх, надо было лучше продумать план как раз на такой случай».
Нельзя сказать, что Медей вообще строил планы, как уйти от разоблачения. Если говорить на чистоту, то планы и Медей сочетались не больше, чем нетрадиционные браки и оставленная им родина. Просто он, как и большая часть русских, хорошо умел импровизировать.
Такой себе расовый бонус, не сравнить ни с плюшками у каджитов ни хотя бы у немцев. Лучше уметь планировать свою жизнь и не попадать в глубокую задницу, чем уметь из нее выбираться на кураже, а потом повторять, пока окончательно не влипнешь.
— А, подождите, наставник Аристон, — Медей окликнул пьяненького водонагревателя, в чьем резервуаре сейчас вовсю плескался слабый алкоголь.
— М-м-м?
— Сегодня последний день выбора кандидатов для выступлений первокурсников на День Великой Матери. Я бы хотел воспользоваться твоей ареной…
— Конечно! Я тебе помогу! — обрадовался Аристон.
— Да не стоит…
— Еще как стоит!!!
Разумеется, оно того совершенно не стоило. Но это уже совсем другая история.
Использованы фрагменты стихов поэта Всеволода Емелина
Интерлюдия
Грации. Когда дыхание растворяется в магии (1)
❝ Глагол времён! металла звон!
Твой страшный глас меня смущает;
Зовёт меня, зовёт твой стон,
Зовёт — и к гробу приближает ❞
Державин
Обычно Грация ощущала себя героиней. Не той, чье святилище когда-нибудь останется мраморной глыбой в фамильном склепе — жалкая толика прижизненных сил в грустном саване обрывков личности, точно бумажные клочки из длинного романа. Нет, ей нравилось чувствовать себя особенной. Предназначенной для чего-то.
Суть предназначения всегда плыла перед ее глазами, ощущалась влагой от зевка ранним утром, назойливой спиралью мелких зрительных артефактов. Она не знала, в чем заключается ее смысл жизни. Но и она, и ее Лучший Учитель в Мире всегда считали: Академия Эвелпид покажет его. Выдавит из нее потенциал, словно сусло из винограда под ногами винодельщиц, вытащит на поверхность из темного омута — и тогда все королевство узнает о деве Грации, сироте громкой фамилии… Неважно. Пока неважно. Впрочем, одно она знала точно: ее мастерство точно не принадлежало Бардам. Возможно, эту роль на себя взяла Арна Бендида.
— Это — одна из семнадцати великих легенд Академии Эвелпид. Мне поведала ее мать ярким летним днем, когда Гелик и Аполлон стоят на небосклоне так близко, что каждая вещь в мире перестает отбрасывать тень под их божественным светом. Но даже в самый светлый час погожего лета, моя мать дрожала от страха перед произошедшим. От страха… и от могильного холода, что навсегда поселился в ее костях…
Свеча желтела в руках Арны Бендиды, пламя на кончике стояло неестественно ровно, язычок словно застыл во времени — только катились потные восковые капли в потертый медный подсвечник.
