выдохнула, сама не заметив, что задержала дыхание.
— Я не нуждаюсь в адвокатах.
— И все же мой статус обязывает.
— Аким, хватит так себя вести. — Атмосфера накалилась до предела, становилось невыносимо.
Сатаров шагнул еще ближе — непозволительно близко, что я едва не поперхнулась воздухом.
— А как мне вести себя, Василина? — спросил шепотом. — Сказать, что я ревную? Что меня бесит каждый мудак, который смотрит на тебя так, будто имеет право? Что я готов стереть в порошок любого, кто к тебе прикоснется?
Резко развернувшись, он подошел к столу и схватил коробку с пирожными. Секунду рассматривал фисташковые, аккуратным рядком присыпанные сахарной пудрой.
— Как же банально, — процедил он сквозь зубы и вышел из гостиной, унося коробку.
Я знала, куда он направился. Знала — и потому рванула за ним: я не могла позволить ему сделать это.
Кухня встретила нас стерильным блеском и безжалостно ярким светом, от которого никуда не спрятаться. Аким целенаправленно двигался к мусорному ведру.
Пирожные посыпались одно за другим в утробу ведра, и сахарная пудра взметнулась белым облачком, зависая в воздухе.
Я смотрела на это и чувствовала, как внутри разрываются последние нити, удерживающие самообладание.
— Что ты делаешь? — голос предательски дрогнул.
— Ты прекрасно видишь. — Он выбросил пустую коробку следом — финальный аккорд.
Внутри меня что-то оборвалось с тошнотворным хрустом. То, что копилось все эти месяцы — бессонные ночи в подушку, его ледяное равнодушие, прикрытое заботой, жестокость, замаскированная под защиту, — все хлынуло наружу кипятком, обжигая горло, вырываясь наружу.
— Определенно, синдром бога затуманил тебе разум, — прошипела я, глядя на мусорное ведро. — За всех все решаешь. Твое мнение — истина в последней инстанции. Туда ходить нельзя, смотреть в другую сторону — расстрел. А ты хоть раз спросил меня, чего хочу я?
Он резко обернулся — желваки на скулах ходили ходуном, ноздри раздувались, втягивая воздух, готовый вырваться рыком.
— Ну так скажи. — Голос звенел, как натянутая струна. — Ты либо гордо молчишь, либо устраиваешь сцены. А приходит какой-то мудила, и ты буквально сияешь. Почему, Василина? Потому что он безопасный? Потому что от него не больно?
— Да! — закричала я. — Потому что от тебя больно всегда! Каждую секунду!
— И это слабая позиция, понимаешь? — рявкнул он, и этот рык прокатился по кухне. — Уязвимая!
— Да наплевать! — сорвалось в хрип. — Ты не имеешь права все решать за меня!
— Право? — Аким усмехнулся, но усмешка вышла кривой, болезненной, не его. — Я твой жених. Этого достаточно.
— Жених? — Я рассмеялась — нервно, истерично, с надрывом, от которого самой стало страшно. — Ты всего лишь ступень к цели! Но ты что-то возомнил в своей голове и переворачиваешь мою жизнь, уничтожаешь все, что мне дорого! Ты тиран! Ты монстр! — Я шагнула к нему, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты унизил моего друга. Распоряжаешься моими пирожными. Ты следишь за мной, контролируешь каждый шаг, решаешь, с кем мне можно видеться!
— Повторяю для особо одаренных: я тот, кто защищает тебя, — жестко отчекалил Аким, и в синих глазах полыхнуло что-то опасное и засасывающее одновременно. — Даже от тебя самой.
— От чего? От кого? — во мне закипала безудержная ярость, какой я не чувствовала никогда. Она поднималась из самой глубины живота, обжигала горло, выплескиваясь с каждым словом. — От друзей? От всего, что делает меня живой?
— От всего, что для тебя нецелесообразно. — Аким кивнул в сторону двери, за которой скрылся Дмитрий.
— Господи. Мне опостылела твоя опека! Я сама разберусь, ясно?
— Нет, — рявкнул мгновенно.
— Почему ты такой, Аким?
— Какой уж есть. И меняться не намерен.
Я подошла практически вплотную — на грани, за которой начиналось уже нечто иное.
Тишина взорвалась миллионом осколков, впившихся в кожу. Я смотрела на него, не веря своим глазам. А он стоял, тяжело дыша, грудь вздымалась, в глазах горел тот самый бешеный огонь, от которого у меня всегда подкашивались колени и плавились мозги.
— Стой. Не подходи. — Предупреждающим рычанием бросил.
— А то что? — я усмехнулась сквозь слезы.
— Василина. Не провоцируй.
— А то что? — повторила вопрос, как заклинание, приближаясь еще одним шагом. — Что ты можешь мне сделать?
— Только то, о чем пожалею. Отойди. — Мой взгляд метнулся к руке, сжавшейся в кулак, и казалось, я услышала, как хрустнули суставы.
— И больнее, чем было, уже точно не будет.
— Ты явно не понимаешь...
— Так объясни! — закричала я ему в лицо.
— Нет, — давил он тяжелой, гипнотизирующей интонацией.
— Ты меня душишь, Аким! — и слезы наконец хлынули — теплые дорожки на щеках, соленые, обжигали губы. — Слышишь? Душишь!
— А ты бы хотела, чтобы я пустил все на самотек? Чтобы стоял в стороне и смотрел, как тебе причиняют боль? Этому не бывать.
— Ты можешь быть просто человеком! — выкрикнула я сквозь рыдания. — А не бездушной машиной!
— Я и есть человек. И прямо сейчас я из последних сил сдерживаюсь, чтобы не сделать того, о чем пожалею.
— Так сделай! — потребовала, теряя последние остатки контроля. — Сделай уже что-нибудь человеческое, черт бы тебя побрал!
Что-то во мне сломалось окончательно. Все эти месяцы — его хладнокровие, его власть, его молчаливое присутствие, от которого не спрятаться, не скрыться, — все выплеснулось наружу одним отчаянным движением.
Я замахнулась и ударила его.
Кулак врезался в грудь — глухо, со сдавленным стоном, вырвавшимся у нас обоих. Отдача обожгла костяшки, но боли я не чувствовала. Только сладкое, пьянящее бешенство.
— Ненавижу! — врезала снова. — Ненавижу тебя!
— Знаю, — ответил он, даже не пытаясь заблокировать удар. — Давай. Ударь еще.
— Ненавижу этот дом! — еще удар, от которого у меня самой заныло в груди. — Ненавижу каждую минуту здесь!
— Что еще?
— Ненавижу твои глаза! Ненавижу этот взгляд! Ненавижу твой голос! — крик перешел на вой. — Гори в аду, Сатаров!
Он перехватил мою руку на третьем ударе. Схватил за запястье и рванул на себя так,
