потряхивало.
Сон.
Это был всего лишь сон.
Я оглядела спальню, все еще не веря, что вокруг меня не кухня и не стена, к которой меня прижимал Аким. Только тишина. Только сбившееся дыхание. Только передвигающая стрелка часов — слишком громкая.
— Господи... — выдохнула я, запуская пальцы в спутанные волосы и откидывая их назад.
Реальность вползала в сознание медленно, оставляя после себя липкое послевкусие разочарования. Я провела ладонями по лицу, пытаясь стереть наваждение, но губы все еще горели от дикого напора языка и укусов.
Пальцы сами собой коснулись шеи — там, где во сне он оставлял влажные следы.
— Черт... черт, черт, черт!
Я откинулась на подушки, глядя в потолок. Грудь тяжело вздымалась, соски затвердели до боли, терлись о тонкий шелк ночной сорочки, и это прикосновение отдавалось сладкой судорогой внизу живота.
Я провела рукой между бедер — пальцы скользнули по влажной, горячей коже, и я зашипела от того, насколько все еще пульсировало там, внизу, отказываясь затухать. Клитор ныл — набухший, требовательный, обманутый телом, поверившим в реальность ласки.
Всего лишь сон.
Я закусила губу — и поморщилась от боли. Губа была цела, не прикушена до крови, как во сне. И эта целостность почему-то разозлила.
Почему?
Почему я злюсь, что он меня не целовал по-настоящему? Что не шептал эти безумные слова о том, что я буду принадлежать только ему?
— Потому что ты идиотка, Василина, — прошептала я в тишину. — Потому что в реальности он ледяной и неприступный. Потому что он скорее пулю примет в лоб, чем меня коснется.
Я зажмурилась, пытаясь отогнать видение. Только получила обратный эффект — оно прокручивалось на внутреннем экране снова и снова, с пугающей детализацией.
Вот он берет мое лицо в ладони — грубо, не оставляя шанса на бегство. А его язык — требовательный, настойчивый, проникающий глубоко, переплетающийся с моим в безумном танце.
Вот его руки — сминают ткань блузки, пуговицы с хрустом разлетаются по полу. А затем его шепот — у самого уха, обжигающий, бесстыдный: «Я хочу слышать тебя. Твои хрипы, стоны. Голосовые связки, срывающиеся на крик от оргазмов».
Сбрасывая одеяло на пол, я резко встала — и ноги подкосились.
Я прошла в ванную, стараясь не смотреть в зеркало, шагнула в душевую кабину, врубив ледяную воду на полную мощность.
Требовалось остудить не только тело, но и мысли.
Вода хлестала по коже, стекала по плечам, груди, животу, а я стояла, прижавшись лбом к прохладному кафелю, и чувствовала, как дрожь пробирает до костей.
Только внутренний жар продолжал растекаться. Он прятался глубоко, в самом центре существа, и пульсировал в такт воспоминаниям.
Я закрыла глаза — и снова провалилась.
...Его ладонь на затылке, стальным обручем припечатывающая к себе. Я чувствую каждую пуговицу его рубашки, впивающуюся в грудь. Чувствую каждый удар его сердца — бешеный, неровный, как мой собственный.
Его губы на моей шее. Безжалостные, хищные, оставляющие мокрый след, горящий на коже, как клеймо. Я запрокидываю голову, открываясь ему, доверяя самое уязвимое, и чувствую, как зубы смыкаются на нежной коже, а язык тут же зализывает укус, даря сладкую боль.
— Аким... — стон срывается с губ сам собой.
Я провела руками по телу — машинально, пытаясь унять дрожь, но прикосновения к мокрой коже отозвались совсем не тем, чего я ждала. Соски затвердели еще сильнее, живот свело острыми спазмами, и я закусила губу, прогоняя наваждение.
В голову лезли картинки одна другой откровеннее.
...Как он подхватывает меня на руки и прижимает к стене, вдавливая в холодный шелк обоев. Контрастом обжигало.
Его руки под остатками блузки. Шершавые пальцы царапают кожу, спускаются ниже, сжимают талию, бедра, и я выгибаюсь ему навстречу, теряя последние остатки стыда.
Я распахнула глаза, с силой сжимая кулаки.
Вода уже не казалась ледяной — я привыкла, или внутренний огонь перекрывал все внешние ощущения. Я выкрутила вентиль, делая воду теплее, а потом и вовсе горячей. Пар заполнил кабинку, застилая глаза, но даже сквозь него я видела свое отражение в стеклянной двери — размытое, чужое.
Стыд и возбуждение смешались в тугой, болезненный комок в солнечном сплетении.
Мне было стыдно.
Стыдно за то, что я хотела его. За все, что произошло. За предательство, за отсутствие тогда, когда нуждалась. За мое разбитое сердце.
Хотела так, что сводило скулы, и я готова была возненавидеть себя за эту слабость.
Выключив воду, стояла несколько минут, глядя, как капли стекают по телу, собираются в лужицу у ног и утекают в слив. Вместе с ними уходило наваждение, оставляя после себя опустошение и горькое послевкусие несбывшегося.
Я завернулась в огромное махровое полотенце и подошла к зеркалу. На меня смотрела уже знакомая Василина — с чуть потускневшим взглядом, с бледными губами, с мокрыми волосами, прилипшими к вискам.
— Ты дура, Василина, — сказала я своему отражению. — Он ведь монстр, который не знает, что такое ласка — только потребительство. Только то, что имеет выгоду.
За окном начинался рассвет — серый и дождливый. А с ним накрыло отрезвляющим воспоминанием, выбивая остатки сладкого дурмана.
— Какой уж есть, — бросил он твердо. — И меняться не намерен.
Мужчина поспешно направился в гостиную, оттуда в холл к выходу.
А я замерла, боясь выдать себя дыханием.
— Завтра жду в кабинете. По Дельвину есть новости, — добавил уже другим тоном — деловым, сухим, своим обычным.
Глухие шаги, щелчок двери. И тишина.
Тишина, в которой его голос еще звучал. Как навязчивая нота, от которой не избавиться.
Я долго лежала, глядя в потолок и пытаясь унять сердцебиение. Думала о его словах — о том, что он не намерен меняться. О том, что даже в этой короткой фразе было столько обреченности и вызова одновременно.
Взглянула на часы. Половина восьмого утра.
Я надела строгий костюм — темно-синий, закрытый, с глухим воротом. Волосы стянула в тугой пучок. Макияж —
