пока не поздно.А затем повторила в трубку ровно то, что сказал Аким. Монотонные, бессмысленные для постороннего уха слова — просто набор звуков.Дело сделано. Через шесть часов Арсений Дельвин станет банкротом в пяти юрисдикциях. Его счета заморозят, активы арестуют, а партнеры разбегутся быстрее, чем он успеет набрать их номера.
Аким затушил сигару в хрустальной пепельнице, тщательно, почти педантично, раздавив окурок так, чтобы не осталось ни одной тлеющей искры. Сделав глоток кофе, я увидела, как дрогнул его кадык — единственное движение, выдавшее напряжение.
— Теперь о другом, о более важном, — сказал он, и его тон сменился с агрессивного на отстраненно-деловой. — Брачный договор. Ты его подписала? Я внутренне напряглась так, что, казалось, кости захрустели. Знала, что этот разговор неизбежен, но все равно каждый раз, когда он поднимал эту тему, внутри все переворачивалось. — Нет, — ответила я, глядя в упор, не позволяя себе отвести взгляд, хотя хотелось закрыться, спрятаться. — Подпишу в день свадьбы. И ни днем раньше. — Тебе ведь известно, как предусмотрен протокол подписания, — сказал он ровно. — Уйдет неделя, чтобы все проверили, перепроверили, чтобы не было сюрпризов в последний момент. — Я знаю, — хоть я и отвечала твердо, но внутри все дрожало. — Ты получишь подпись в день свадьбы. Перед тем как мы войдем в зал. Ни минутой раньше.
Тишина повисла в кабинете, густая, как дым от его сигары, тяжелая, как свинцовое одеяло. Изучая мое лицо, Аким произнес:
— Вот как? А может, ты что-то задумала? — спросил он наконец, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на насмешку. — И тянешь до последнего момента, но так я об этом узна́ю в любом случае. — Ничего особенного. Просто держу тебя в тонусе, — на что Сатаров только усмехнулся. — Наверно, ты хотела сказать «на поводке», только вот логика отсутствует в твоих действиях. — У девушек с логикой зачастую туго, и кому как не тебе это известно, — отзеркалила. — Хорошо. Будь по-твоему, если твоей душе будет так спокойнее, — к моему удивлению, согласился Аким. — Но ты придешь ко мне утром, и мы подпишем до того, как поедем в загс. Чтобы не было сюрпризов перед камерами. — Договорились, — кивнула. Он щелкнул пультом, и на экране вместо пульсирующих финансовых потоков возникла роскошная свадебная площадка.
Фотографии были сделаны с дрона: разветвленные аллеи, пруд с лилиями, мостики с коваными перилами и главное здание, сверкающее тысячами огней.
На экране началось слайд-шоу: платья от кутюр с живыми моделями, украшения с бриллиантами, подсвеченные так, что каждый камень метал искры; варианты меню с дегустационными пометками; списки гостей на пятьсот человек, разбитые по кластерам и секторам.
Все смотрелось безупречно, дорого. Оно и понятно: свадьба проектировалась для глянцевого журнала, для посторонних людей, но никак не для меня.
Я смотрела на это, ощущая, как испарина легла меж лопаток. После концентрации атаки, после адреналина принятия решений, после того, как я только что собственноручно уничтожила человека, этот внезапный прыжок в фарс оказался невыносим. Я физически чувствовала, как желчь подступает к горлу. — Ты серьезно? — вырвалось из горла на полтона выше. — Сейчас? Когда мы только что подписали финансовый смертный приговор человеку, ты показываешь мне… банкетные залы? Салфетки? Схему рассадки? Аким стоял неподвижной статуей и смотрел на меня с тем же холодным выражением, с каким минуту назад изучал схему движения капиталов. — Именно сейчас. Потому что «Дельфин» — это тактика. А свадьба — стратегия. Это публичная демонстрация силы. Нашего союза. И твоего нового статуса. — Он сделал паузу, давая мне осознать вопрос, и эта пауза длилась вечность. — И времени у нас практически не осталось. Необходимо выбрать платье, Василина, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — И придумай, что будешь говорить журналистам о нашей «любви с первого взгляда». Это твоя задача. Так же, как и развалить «Дельфина». Это часть одного пакета. Ярость поднималась, растекаясь по жилам, горячая и соленая, как кровь. Он говорил об этом так, как будто мы обсуждали слияние компаний или условия поставки, как будто моя жизнь, мои чувства — простые пункты в контракте. — Я не буду говорить о любви. Это богохульство. — Тогда говори о глубоком уважении, — парировал он без колебаний, даже не дав договорить. — О судьбе. О воле отца. О том, как он нас благословил перед смертью. Это сработает лучше, чем любовь. Жалость и пиетет перед покойным — сильнее, чем романтика. Но ты будешь улыбаться. И будешь держать меня за руку. И будешь смотреть на меня так, как будто я — центр твоей вселенной. Хотя бы на десять минут для первых полос. Он подошел ближе, и запах сигары, кофе и его кожи — тот самый, с нотками бергамота и чего-то темного, животного — смешался в дурманящую, токсичную смесь.
Я видела каждую пору на его лице, каждую тонкую морщинку у глаз, каждый миллиметр его губ. Господи.
И в этот момент меня накрыло с головой.
Ночью во сне этот запах сводил меня с ума. Во сне я чувствовала его кожей, каждым нервом, каждой клеточкой. Во сне его руки были везде — на моей талии, на бедрах, между ног, внутри меня. Его рот не оставлял мне пощады, его язык проникал в меня, его шепот заставлял гореть заживо, его зубы впивались в мою кожу, оставляя следы, которые горели потом всю ночь.
А сейчас он стоял в полуметре, и я вспоминала, как во сне они впивались в мои, как кусали до крови, как шептали, что я буду принадлежать только ему. Только теперь они диктовали условия контракта.
Тело отказывалось забыть. Низ живота стянуло тяжестью — невероятно требовательной, — когда я представила, как эти руки, сейчас сжимающие пульт с безупречным маникюром, сминали кружево моего белья, раздвигали мои ноги, входили в меня.
Я моргнула, прогоняя наваждение, впиваясь ногтями в ладони, чтобы боль вернула меня в реальность. Хватит. Это был сон. Этого не было и не случится никогда.
— Это — часть договора, — пробивались слова сквозь пелену воспоминаний, сквозь жар, сквозь пульсацию внизу живота. — Помнишь? На экране сменилась картинка.
