этот ток, бегущий между нами. Это не только в моей голове и не только мое больное воображение. Зрачки расширенные, дыхание стало чуть глубже. Его рука, сжимающая пульт, дрогнула — всего на миллиметр, но я заметила, я всегда замечала в нем каждую мелочь. — Василина, — сказал он тихо и настолько обволакивающе, что заложило в ушах. — Через пять дней мы скажем друг другу «да» перед сотнями людей. Мы будем жить в одном доме и проводить время вместе. Мы будем делить утро, вечер, ночь. Ты готова к этому? Я сглотнула, почувствовав во рту сухость. Сердце гулкими ударами шарашило по ребрам, готовое вырваться наружу. — А ты? Готова ли я? Я, которая видела его во сне голым, сошедшим с ума от желания ко мне? Я, которая через пять дней стану его женой по контракту, буду чувствовать его тепло, его запах, его дыхание — и не сметь прикоснуться? Господи, сделай так, чтобы он не узнал. Чтобы никто никогда не узнал, что творится у меня в голове. — Я пойду, — пятясь к двери. — Мне нужно… выбрать платье. Он кивнул, не отводя взгляда и сверкая блеском в полумраке кабинета, как две черные дыры, засасывающие меня в себя. Выйдя из конференц-зала, я прислонилась к стене в коридоре, чувствуя, как дрожат колени, как пульсирует кровь в висках. Я знала только одно: следующая ночь будет такой же. Как и следующая. А потом еще и еще. И самое страшное — после свадьбы ничего не изменится. Потому что быть рядом и не сметь прикоснуться — это пытка, которую я выбрала. Видеть его каждую ночь — и знать, что между нами стена, которую нельзя разрушить, пропасть, которую нельзя перепрыгнуть.
Спускаясь в лифте и прижимая ладонь к груди, чтобы унять сердцебиение.
Зеркала в лифте отражали мое бледное лицо, расширенные зрачки, искусанные губы, раскрасневшиеся щеки.
Я не узнавала себя.
ГЛАВА 21
Обездвиженно и без каких-либо сил я стояла под горячими струями, пока кожа не онемела, а ноги не приобрели ватность.
Вода стекала по позвоночнику тяжелыми каплями, похожими на расплавленный воск, но внутри словно поселился холод, который не мог прогреть даже кипяток.
И только бесперебойная работа собственного сердца, предчувствующего беду, говорила о том, что я ещё живая. Оно билось глухо и с набатом, отсчитывая секунды до чего-то неотвратимого.
Мне хотелось смыть с себя этот день. Запах клуба и привкус чужих губ. Лживую сладость шампанского, которая до сих пор оседала на языке горьким послевкусием.
Хотелось смыть память о вспышке папарацци, о хищной улыбке Назара и фотографии, что теперь гуляла по всем каналам, разрывая мою жизнь на куски.
Головная боль наконец отпустила, оставив гулкую пустоту в черепной коробке, и я покинула душевую кабину.
Закутавшись в длинный шелковый халат, ощутила, как тонкая ткань скользнула по влажной коже, что похоже на прикосновение. Халат прилип к плечам, обрисовал бедра, впадину между ними. Холодок пробежал по позвоночнику, когда мокрый шелк коснулся поясницы.
Отросшие волосы мокрыми прядями разметались по лопаткам, оставляя на ткани разводы.
Босыми ступнями приятно было ступать по холодному паркету после горячего душа — контраст сейчас напоминал, что я ещё способна что-то чувствовать.
Толкнув дверь спальни, уже потянулась к выключателю — и замерла, почувствовав постороннее присутствие.
Оказалось, я даже не слышала, как открылся замок, ни шагов в коридоре — только этот внезапный ледяной сквозняк.
Комната, ещё секунду назад наполненная воздухом, осталась без кислорода. Я физически ощущала, как легкие выпускают его струей, как грудь сдавливает невидимым обручем.
Он сидел в кресле у панорамного окна.
Не включив свет. Только уличные фонари освещали его мрачный силуэт, вырисовывая выразительный профиль.
Пиджак валялся на полу, рубашка расстегнута на три пуговицы, открывая ключицы, яремную впадину, начало грудных мышц, блестящих от пота или дождя — непонятно. На скулах темнела щетина, делая очертания лица более резкими.
Он не обернулся. Погруженный в свои мысли, смотрел в окно, и в отражении стекла я видела его глаза — черные, с провалами вместо зрачков, отчего невольно передернуло.
Запах виски и табака — терпкий, въедливый, ядреный — перебивала опасность, от которой волоски на руках вставали дыбом, а кожа покрывалась гусиной сыпью.
Смесь запахов буквально сочилась из каждой поры крепкого тела, заполняя спальню духотой, сдавливающей горло.
— Аким... — протолкнула севшим голосом, нарушая тишину.
Он медленно повернул голову, и я столкнулась со тьмой. Вязкой, маслянистой, с проблесками бешенства, которое он явно с трудом удерживал. Зрачки расширены настолько, что радужка практически исчезла — чернота на черноте, окруженная белками, исчерченными красными нитями.
Он был пьян. Не так, когда человек валится с ног, теряет координацию.
Иного характера — хмельная ярость, когда алкоголь срывает все тормоза и выпускает наружу зверя, которому плевать на последствия.
— Василина, — произнес он.
Всего одно слово, а мое имя — будто приговор. То, как он его выдохнул — с надрывом, с концентрацией гнева, что воздух между нами затрещал первыми искрами.
Я оперлась плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди, чтобы спрятать тремор, бьющий по всему телу.
— Ты ведь должен быть в Греции. На мальчишнике, — язвительно бросила, первая идущая в атаку.
— Должен, — согласился он необычно простуженным голосом. — И вечеринка в полном разгаре. Но без меня. Знаешь, почему? Мне прислали нечто любопытное.
Он говорил рублено, цедя слова сквозь зубы, словно пережевывал стекло.
Естественно, я знала. Я его ждала. Но не через два часа. И не в таком состоянии.
Фотография разлетелась по сети, обрастая комментариями, лайками, перепостами.
— Аким...
— Заткнись, — оборвал он всё так же спокойно. Всё так же сидя в кресле. Всё так же глядя на меня глазами, в которых разгоралось пламя. — Я не закончил. Мне прислали фото. Очень качественное, надо отдать должное папарацци. Крупный план, хороший ракурс, ни одной смазанной детали. И в кадре ты вышла такая красивая, горячая, необычно активная. С языком Назара во рту и тем, как он
