почему я домой не поехал. Не хотел видеть его. Да и мать тоже.
Я кладу худи обратно.
– Из-за чего вы поссорились?
– Из-за моего времени, – признается он. – На последних соревнованиях. Его такое не устроило.
Я непонимающе моргаю.
– О чем это ты? Ты же пришел первым.
– Да, но это был один из моих самых худших результатов за сезон.
– Но ты все равно занял первое место.
Я вспоминаю, как трибуны взрывались овациями, когда он коснулся стенки бассейна на финише.
Адриан закатывает глаза.
– Ты не понимаешь. Когда я соревнуюсь – неважно где: в бассейне, в классе или еще где-то, я соревнуюсь не только с другими, но и с самим собой.
А я-то предполагала, что перфекционизм Адриана – его сознательный выбор, но если то, что он рассказал об отце, – правда, тогда…
– Звучит так, будто он настоящий мудак.
Уголок рта Адриана дергается.
– Так и есть. Но теперь, когда мне восемнадцать, у него нет на меня рычагов давления. Все, что он может делать, – орать и топать ногами сколько угодно, слушать я это не обязан.
– Похоже, я не единственная, кто притворяется, что родители его не травмировали.
Адриан отворачивается от окна и смотрит мне в глаза.
– Напротив. Все, что я собой представляю, – именно благодаря им. Они сделали меня тем, кто я есть сейчас.
Возможно, всему виной то, что он говорит тихо, или то, что взгляд его обсидиановых глаз внезапно темнеет, но от его слов по спине пробегает холодок. У меня такое чувство, что он говорит не только о перфекционизме или соперничестве.
Но тьма из его глаз исчезает так же быстро, как и появилась, и я делаю вид, что нисколько не испугалась.
– Получилось совсем не так, как я ожидал, – говорит он.
– Ты о чем?
– Открыться перед кем-то, – объясняет он. – Я всегда считал уязвимость слабостью. Оружием, которое можно обернуть против человека. Не думал, что это будет так… – он замолкает, будто подбирая слово. Или не решаясь его произнести вслух, – …приятно.
Я судорожно сглатываю.
– Да, я понимаю, о чем ты.
Это странно. Его слова находят во мне отклик, хоть и не должны. Потому что, пусть я и не использую чужие слабости как оружие (по крайней мере, давно этого не делала), но определенно использую свои.
Мне не хватит пальцев на руках, чтобы посчитать, сколько раз я давила на жалость учителям или профессору Робинсу, рассказывая о своем трудном детстве.
И теперь, сидя здесь, не могу вспомнить, когда в последний раз была уязвима просто так, не ради собственной выгоды.
И Адриан прав. Это приятно.
– Знаешь, что между нами происходит прямо сейчас? – говорю я. – Больше чем уверена, это называется «человеческие отношения».
У него вырывается короткий смешок.
– Милая, вряд ли я способен на человеческие отношения.
Я нарочито игнорирую это его «милая» и выгибаю бровь.
– Ну, ты же общаешься со мной прямо сейчас, и у тебя неплохо получается.
Когда он снова смотрит на меня, в его взгляде нет ни насмешки, ни игры, только что-то совершенно новое.
Заинтересованность.
Не любопытство, а именно интерес.
Настоящий, неподдельный интерес, от которого дух захватывает.
– Да, пожалуй, мы с тобой действительно общаемся, – тихо бормочет он, и я понимаю, что не могу отвести от него глаз. Здесь и сейчас происходит что-то очень важное. Что-то большое. Что-то новое. Я чувствую это каждой клеточкой своего тела.
– Ваш заказ! – Звонкий голос Дикси разрушает очарование момента, я отворачиваюсь от него и вижу подошедшую к нам с подносом официантку. – Две порции хашбраунов и шоколадные панкейки. Что-нибудь еще?
– Нет, спасибо, – говорю я ей.
– Тогда приятного аппетита! – выпаливает она и, улыбнувшись напоследок, уходит.
Адриан берет вилку и первым делом тыкает в хаш-брауны, его скепсис возвращается.
Но потом я наблюдаю за тем, как его сомнения развеиваются: Адриан округляет глаза и издает тихий довольный стон, от которого мое сердце как-то странно пропускает удар.
– А ты была права. Эти хашбрауны потрясающе вкусные.
Глава 15
– Мне кажется, это самое жалкое подобие куртки, которое я когда-либо видел, – поддразнивает меня Адриан на обратном пути в кампус.
Я задираю голову, чтобы встретиться с ним взглядом.
– Ну, мне в нем тепло, – не моргнув глазом вру.
На самом деле это худи вообще не спасает от пронизывающего холода. Спрятанные в карманы руки уже задубели.
Еще один порыв ледяного ветра набрасывается на оголившиеся коннектикутские деревья, заставляя гореть щеки и срывая очередную порцию мертвых листьев на тротуар.
– Ах, бедняжка, – не унимается Адриан. – Да ты же вся дрожишь.
Не успеваю я запротестовать, как на плечи опускается что-то тяжелое, и до меня доходит, что это его бежевое пальто. Наверное, размера на два больше моего и коснется земли, если я не буду осторожна, но оно мягкое, как одеяло, и такое теплое, что мне совсем не хочется с ним расставаться и отдавать обратно.
Если Адриан пытается побыть джентльменом, кто я такая, чтобы отказываться в такую погоду?
– Так лучше? – спрашивает он.
Теперь, когда он без верхней одежды, я могу разглядеть, как перекатываются мышцы под его черной водолазкой.
– Да, спасибо, – бормочу, с трудом удержавшись, чтобы не уткнуться носом в воротник.
Одеколон Адриана – древесный, с нотками кедра – сводит меня с ума. Я кутаюсь в пальто, осознавая, что это, наверное, самая дорогая вещь, которую когда-либо носила в своей жизни. И только когда мы подходим к Западному крылу, неохотно снимаю пальто и протягиваю Адриану.
– Что ты делаешь?
– Отдаю тебе обратно. Оно тебе еще понадобится. К тому же в комнате общаги оно мне не пригодится. Мне нужно дописать эссе о колониальных поселениях, помнишь?
– У тебя еще неделя, чтобы его написать, – отмахивается он. – А этот день ты проведешь со мной.
– Поверь мне, я должна засесть за него сегодня. Моя мотивация испаряется со скоростью света, и, если я не возьмусь за дело прямо сейчас, буду прокрастинировать до воскресного вечера. А то и до утра понедельника.
Он закатывает глаза.
– Удивительно, как человек, получивший стипендию в самой престижной школе мира, может быть таким недисциплинированным.
Поверь мне, все это я и без тебя знаю.
– Согласна, – киваю я. – Вот именно поэтому мне нужно идти и писать это эссе.
– Сегодня проведи день со мной, – повторяет он уже тверже.
Я выпрямляю спину.
– Я не могу.
– Проведи день со мной, – не сдается он. – Или я отменю твою отсрочку.
Я качаю головой.
– Ты не можешь отменить отсрочку, которую уже дал мне.
– Я пойду к Айяле и скажу что ты
