Алоику подругой. Она часто ела с ней из одной чашки, она делилась с ней своими мечтами о жизни с Салипом, она помогла родиться на свет ее сыну! А та предала ее.
– За что? Почему ты так со мной? Что я тебе сделала?
Алоика прижалась щекой к решетке, и Лита видела, что щека пылала.
– Когда они пришли ко мне и начали выспрашивать, я подумала: ну что сделают царской дочери? Ну пожурят. Отправят, может, в какой-нибудь далекий храм. А мне… мне не на что растить моего мальчика, Лита. Я больше не могу заниматься своим ремеслом… при нем не могу, понимаешь? А больше я ничего не умею. Не в лавочницы же мне идти! Сыночек мой смотрит на меня, всю душу выворачивает. Он не заслужил такого.
«А я? Я заслужила?» – хотела спросить Лита и не смогла. Слова застряли в горле, не могли сдвинуться с места. Знает ли Алоика о приговоре? Знает ли, что ей, Литари Артемис Флон Аскера, второй царской дочери, почти пятнадцати лет от роду, отрубят голову? Ибо так повелел Первый совет. И никто, даже ее отец, царь, Травник, ничего не может с этим поделать. Ни-че-го.
А сын Алоики, черноглазый, похожий на своего отца – царевича Фиорта, будет жить и никогда не узнает, кто принесен в жертву его благополучию.
– Надеюсь, тебе много заплатили, – выдавила из себя Лита и отошла в глубь клетки, отвернулась, чтобы не видеть.
Как Алоика что-то жалко лепечет, как поднимает с пола свой платок, как уходит, дважды обернувшись. Как заученно улыбается молодому стражнику и как ломается эта улыбка о его суровый взгляд. Всем стражникам жаль маленькую царевну. Всем слугам. Лавочникам, морякам, мастерам и подмастерьям. Жрицам. Марикам. Городским сумасшедшим. Даже бессловесным ралинам ее жаль.
Но никто не может ей помочь.
Первый совет так решил.
Так тому и быть.
Эрисорус Илтар Тиарос Светлоликий, царь Альтиды, сидел за столом в узкой комнате косула Первого совета, освещенной только двумя масляными лампами, и тарабанил по столешнице пальцами. Он нервничал и злился на себя за это. Бесшумно открылась тяжелая дверь, по ногам ударил сквозняк. Эрисорус подумал, что больше всего ему сейчас хочется очутиться в доме Вальтанаса, натянуть толстые шерстяные носки, связанные Ойрой из ралиновой шерсти, и пододвинуться к очагу. И чтоб на коленях сидела Кассиона, рассказывала свои милые глупости.
– Светлейший ралу, – поклонился царю косул Первого совета Ашица. – Вы хотели поговорить. Еще раз.
Нет, он не хотел. Ни в первый, ни во все последующие разы. Совсем не хотел он говорить с этим неприятным, скользким, как кусок мокрого мыла, человеком. Но он должен. Как бы ни противно ему было и как бы он ни устал. Он вспомнил глаза жены, когда при расставании в храме, вокруг которого носятся, как свора собак, все ветра мира, она спрашивала его снова, снова: «Ты же не дашь ее в обиду, Илтар? Ты не оставишь ее?» Она спрашивала так отчаянно, будто не верила, что он на это способен. Но тогда, четыре месяца назад, он справился. Лита жила во дворце, так быстро привыкнув к новой жизни, будто всегда была здесь. И с Фиортом они подружились на удивление легко. Эрисорус прикрыл глаза. Хлоя доложила, что Фиорт внезапно уплыл в неизвестном направлении и обещал вернуться на исходе зимы. «Он пропустит казнь, – подумал Эрисорус. – Да что случилось с этим мальчишкой? Куда ему так срочно понадобилось?»
Ашица негромко кашлянул.
– Вы приговорили к казни мою дочь, царевну Литари Артемис Флон Аскера, – сказал Эрисорус, и каждое следующее имя дочери поднимало в нем новую волну гнева, похожую на тошноту.
– Не я, – поправил Ашица осторожно и почти ласково. – А Первый совет.
– Вы. Арестовывали именно вы, и суд вели вы.
– По приказу Первого совета.
– Чего вы хотите?
Он все-таки не сдержался, почти сорвался на крик. Тут же стиснул зубы. Ашицу злить нельзя. Не сейчас. В тусклом свете масляных ламп Эрисорус вглядывался в узкое, змеиное лицо косула и пытался понять, что им движет. Зачем ему жизнь пятнадцатилетней девочки? Что он хочет от нее, от него, от всех них? «Чтобы Литы не было», – ответил Эрисорус сам себе. Второй ребенок в царской семье – головная боль для Первого совета, даже если это всего лишь маленькая влюбленная девочка. Или, может быть, именно поэтому.
– Вы помните, как началась Война четырех городов, ралу? – спросил Ашица и подошел к полке над еле теплящимся очагом. Он взял с нее бутыль вина и два высоких бокала из лавнийского дымчатого стекла. А ведь косулам Первого совета предписано жить скромно, почти аскетично. Но таких прекрасных винных бокалов нет и у него, альтийского царя. Густое, цвета крови вино лилось из бутыли медленно, будто нехотя.
– Историю той войны знает каждый ребенок, косул. К чему этот вопрос?
Ашица сделал вид, что не услышал. Бережно поставил бутыль, пригубил вина, на миг закрыв глаза, будто желая острее ощутить вкус. Эрисорус почувствовал, что в горле пересохло.
– Четыре брата, сыновья одного отца и одной матери, четыре царевича, и каждому было предназначено стать правителем одного из прекрасных городов, и каждый был доволен своей участью. Кроме нее – их сестры.
Эрисорус вскинул на косула глаза. Сестры?
– Удивлены? Да, она вычеркнута из книг и официальных документов. Время не сохранило даже ее имени. Но – хвала богам! – ни к чему помнить имя той, что стала причиной кровопролитной войны. Попробуйте вино, ралу, оно прекрасно.
Эрисорус сделал короткий глоток. Вино было под стать бокалам – редкое, древнее, дорогое.
– Это была живая, умная, талантливая девочка. В игре и учебе она не отставала от братьев. Но ей города не досталось, ей суждено было выйти замуж за короля одного из мелких союзных государств.
– А девочка замуж не хотела? – От вина Эрисорусу только сильнее захотелось пить.
– Очевидно, нет.
– А хотела она…
– Власти, конечно. И Золотой город в придачу. С малых лет они с братьями во всем были соперниками, и, надо сказать, дерзкая царевна им не уступала.
– Она их получила?
– Нет, как вы знаете из истории. Великий Гиор, да хранит время его имя, победил и ее, и братьев, разрушив другие города и став единым правителем Альтиды.
– Что стало с девочкой?
– Ну, она была очень сильной. И талантливой. И, возможно, даже наделенной особой могущественной силой, хотя не могу сказать, какой именно. Она сбежала в Суэк, нашла там убежище в храме их бога Семипряха и скоро стала его жрицей.
– Суэк – суровое место.
– Сейчас да. И во многом благодаря их странной вере в единого
