сэр Уильям Сэндс, поднял его на руки и отнес в Королевский зал, где ожидал Король.
Король повелел двум знатнейшим пэрам королевства надеть шпоры на ноги маленького мальчика; герцог Бекингем закрепил правую, а маркиз Дорсет — левую, тогда как сам Король опоясал мальчика мечом. Теперь он был экипирован как рыцарь — пусть и совсем крошечный, но преисполненный великой гордости.
Король поцеловал его и сказал:
— Будь добрым рыцарем, сын мой.
Затем он поднял его и поставил на стол, и, когда мальчик встал там со своими новообретенными мечом и шпорами, все разразились приветственными криками.
Теперь он был Рыцарем Бани.
Но Король желал даровать ему еще более высокий титул, и на следующий день состоялась новая церемония.
Она была куда более впечатляющей, ибо Король был в парадной мантии и короне; он собственноручно одел юного Генриха в бархатную мантию темно-малинового цвета, отороченную беличьим мехом, и возложил на него венец и меч.
Теперь он стал герцогом Йоркским.
После этого наступило некоторое разочарование, ибо, хотя в честь его возвышения устраивались турниры и празднества, взрослые, казалось, забыли, что он — центр всего происходящего. Теперь, когда он исполнил свою роль, его снова воспринимали как маленького мальчика. Правда, ему позволили сидеть в королевской ложе и смотреть, как рыцари сшибаются друг с другом, но Маргарита и Артур тоже были там; и когда раздавали призы победителям, награждал их не он, а Маргарита.
Какой же самодовольной она выглядела, когда рыцари подходили по одному и преклоняли перед ней колени. Она не удержалась и оглянулась через плечо, чтобы убедиться, что Генрих смотрит. Она словно говорила: «Я знаю, ты проехал верхом через город, и все тебе рукоплескали, но посмотри на меня сейчас. Все они стоят передо мной на коленях».
Это раздражало, и он сердито нахмурился, глядя на неё, но как она ни старалась, она не могла отнять у него воспоминание о всех тех людях, что улыбались и приветствовали его, явно думая о том, какая он важная персона.
Он хотел, чтобы это поклонение продолжалось, и всё больше жалел, что не родился старшим. Он был уверен, что народ предпочел бы его Артуру.
Как судьба могла быть столь слепа?
***
Сразу после Рождества в Англию прибыл сэр Роберт Клиффорд и явился к Королю во дворец в Тауэре, где тот в то время разместил свою резиденцию.
Как только Генрих узнал о его прибытии, он принял его.
Мужчина низко поклонился.
— Итак, — сказал Король, — вы вернулись.
— Милорд, я больше ничего не могу сделать на вашей службе. Я полагаю, что заговорщики узнали о моих действиях. У меня есть новости о человеке из вашего окружения, который является предателем, и я счел, что должен сообщить вам это лично, ибо бумаге такое доверить нельзя.
— Понимаю, — сказал Король. — Продолжайте.
— Я хотел бы напомнить вам, Сир, о вашем обещании.
— Да-да, полное помилование. Оно ваше.
— И пятьсот фунтов за мои услуги.
— Вы их получите. Расскажите мне об этом предателе.
— Боюсь, вы будете склонны мне не поверить, ибо это касается человека очень близкого к вам... даже родственника.
Король нетерпеливо постучал пальцами, но сэр Роберт всё ещё колебался; Генрих не был уверен, хотел ли тот придать своему разоблачению больший вес или же страшился королевского гнева из-за того, что собирался открыть.
— Ну же, ну же, Клиффорд. Говорите.
— Милорд, сэр Уильям Стэнли в сговоре с Перкином Уорбеком.
— Стэнли! Невозможно.
— Я боялся, что вы так воспримете это, милорд. Но это правда. У меня есть доказательства. Письма, написанные его рукой. Он готов предложить свою помощь самозванцу, когда тот высадится в Англии.
Генрих молчал. Он не хотел в это верить. Только не Уильям Стэнли... брат его отчима! Боже упаси, как глубоко пустила корни эта зараза! С тех пор как он услышал имя Перкина Уорбека, он едва ли спал спокойно хоть одну ночь.
— Позвольте мне, Сир, — сказал Клиффорд. — Я могу предоставить вам неопровержимые улики, и, зная, что вам будет трудно поверить в вероломство этого человека, я принес их с собой.
Король протянул руку.
Он уставился на бумагу. Почерк Стэнли. Измена Стэнли! В этом не могло быть сомнений.
Ему стало дурно от отвращения и гнева. Если бы он не увидел это собственными глазами, он бы никогда не поверил. Стэнли! Что скажет матушка? Что скажет отчим? Это ужасно. Это предательство худшего толка.
— Милорд, теперь вы мне верите?
— Я верю вам, сэр Роберт. Вы проделали хорошую работу. Жаль, что вначале вы готовы были предать меня.
— Ошибка, Сир, за которую я молю о прощении, коем вы меня уже пожаловали. Я осознал свою ошибку и пожелал исправить свои заблуждения... что, я уверен, при вашей любви к истине и справедливости, вы с готовностью признаете исполненным.
За пятьсот фунтов и помилование! Как же тревожно тому, кто носит корону! Неужели так должно быть всегда? Неужели те, кому он доверяет больше всех, должны предавать его?
— Вы хорошо потрудились, — сказал он. — Вам выплатят ваши пятьсот фунтов. Оставьте эти бумаги мне... Можете идти к моему казначею и взять от меня ордер на пятьсот фунтов, которые вам выплатят немедленно. Затем можете идти.
— Благодарю вас, милорд. Служить вам было для меня удовольствием.
— Ступайте, — холодно произнес Король.
Несколько секунд он сидел молча. Где-то в этом самом дворце сэр Уильям Стэнли готовится к вечернему увеселению, даже не подозревая, что его вероломство раскрыто. Генрих был рад, что приехал в Тауэр. Стэнли можно будет препроводить в камеру без лишнего шума.
Он послал за стражей.
— Арестуйте сэра Уильяма Стэнли, — приказал он, — и отведите его в темницу. Убедитесь, что он надежно охраняется.
Гвардейцы были поражены. Они замешкались, гадая, правильно ли расслышали.
Король произнес, и голос его был ледяным:
— Таков мой приказ. Сэра Уильяма Стэнли надлежит без промедления препроводить в темницу. Содержать его под строгим надзором.
Люди поклонились и вышли. Генрих несколько мгновений сидел, глядя в пустоту; лицо его прорезали морщины отчаянной скорби.
***
Король дал знак тюремщику открыть дверь камеры. Он вошел внутрь. Стэнли резко обернулся и вскрикнул, увидев, кто его посетитель. Он упал на колени и попытался взять Короля за руку.
— Милорд... Сир... Я не понимаю.
— Встаньте, Стэнли, — сказал Король. — Увы, я понимаю всё слишком хорошо.
— Милорд, молю
