нравился. Они приветствовали его дикими криками — его больше, чем остальных, он был в этом уверен — а он улыбался им и махал рукой, и ему казалось, что отец был весьма им доволен. Он считал досадным, что им приходилось возвращаться в Элтем; это был приятный дворец, но вдали от всего особенно захватывающего. Хотя он находился всего в восьми милях от Лондона, он был отрезан от мира. Переезжая по подъемному мосту через очень глубокий ров, Генрих чувствовал, что оставляет увлекательный мир позади. Стены были такими высокими, арка такой величественной; он чувствовал себя запертым среди этих серых камней и жаждал стать старше, чтобы отправиться ко Двору и слушать, как ликует народ при его появлении.
Он сидел за столом с братом и сестрой.
Артуру постоянно твердили:
— Ну же, милорд, вы должны это съесть. Иначе никогда не вырастете большим и сильным мальчиком.
Генриха уговаривать не требовалось. Он всегда мог съесть всю говядину или баранину, которую перед ним ставили; он всегда просил наполнить его оловянную кружку элем, который им давали пить. Воды им никогда не давали; это могло быть опасно. Он любил хорошее мясо со специями куда больше, чем соленую рыбу по пятницам, и, по правде говоря, недолюбливал пятницы из-за рыбы, ибо еда значила для него очень много.
Трапезы были настоящей церемонией. Ими руководили сквайры, хорошо подходящие для этой задачи, ибо принцев надлежало учить вести себя за столом чинно и не набрасываться на еду, как хищные волки. Нельзя было выказывать слишком большого интереса к пище — так поступают лишь нуждающиеся. Они должны были мыть руки до и после еды; должны были изящно орудовать ножом и брать еду правильными пальцами. Даже омовение рук было ритуалом: один из кравчих подносил чашу, затем вставал на колени и лил воду на руки Генриха, пока другой слуга стоял наготове с полотенцем, чтобы их вытереть.
Труднее всего было выказать безразличие к еде. Этого Генрих чувствовать не мог, ибо всегда был зверски голоден.
***
Шел сентябрь, прошло около трех месяцев после третьего дня рождения Генриха, когда во Дворец прибыли гонцы. Они возвестили, что через несколько дней Король и Королева посетят Элтем.
Обитатели дворца пребывали в возбуждении, смешанном по большей части со страхом. Все они трепетали перед Королем, ибо, хотя он редко разговаривал с кем-либо из них, если он замечал что-то, что вызывало его неодобрение, следовала жалоба; и то, что она высказывалась не в присутствии виновного, делало ситуацию еще хуже, так как не было возможности оправдаться.
Королева была прекрасной, кроткой леди, но считались только с Королем.
Генрих стоял у окна детской вместе с Артуром и Маргаритой, когда кавалькада въехала в большой двор. Он видел великолепно убранных лошадей и слуг Короля в их зелено-белых ливреях, смешавшихся со слугами Королевы в пурпурном и синем. Это было захватывающе. Генрих запрыгал от восторга.
— Стой смирно, Генрих, — поучала Маргарита. — Ты ведешь себя как конюх.
Маленькие голубые глазки Генриха сузились. Он бы с удовольствием пустил своего бронзового коня с рыцарем прямо на нее. Но сейчас было не время для мести, поэтому он лишь сердито нахмурился, что её ничуть не смутило, и она рассмеялась над ним, сказав:
— Теперь ты выглядишь совсем уродливым!
Как будто он когда-либо был таким! Как будто он мог таким быть! Сколько раз он слышал, как слуги говорили, что он — копия деда Эдуарда, а тот был одним из самых красивых мужчин в Англии.
В детскую вбежала Анна Оксенбридж, окинув их всех тревожным взглядом. Здесь же был наставник Артура и другие воспитатели и слуги, потому что настало время детям спускаться и приветствовать родителей.
Артур повел их в большой зал.
Они знали, что должны делать. Им надлежало поклониться Королю и Королеве и ждать, пока к ним не обратятся.
Король разочаровал Генриха. Он не выглядел как король. Генрих хотел бы видеть отца в пурпурном бархате и горностае, с золотой короной на голове.
«Когда я стану Королем... — подумал он, и тут же бросил виноватый взгляд на Артура. — Если я буду Королем, я всегда буду выглядеть великолепно. А отец смахивает на простого сквайра или лорда, выехавшего на охоту». Королева же была прекрасна — словно картинка, довольно отстраненная, с полным, почти ничего не выражающим лицом и некой тоской в глазах, которую дети не понимали.
Король наблюдал за ними, проверяя, правильно ли они себя ведут, и когда первая церемония приветствия закончилась, все почувствовали себя немного свободнее.
Тотчас подали угощение. Артур прислуживал Королю, а затем Королеве, подавая вино и пирожные. Королева усадила Маргариту и Генриха подле себя... по одному с каждой стороны, и Генрих подумал, как она красива, и преисполнился гордости за нее. Он всё сравнивал её с Анной Оксенбридж. Анна была вовсе не так красива... но почему-то он бы возненавидел, если бы Анну отослали прочь, тогда как отъезд Королевы расстроил бы его не сильно, разве что первый день-другой, да и то лишь потому, что это означало бы конец всему веселью королевского визита.
Королева расспрашивала, чем они занимаются. Маргарита пыталась говорить без умолку, но Генрих этого не допустил. Вокруг Королевы стоял целый гомон, в отличие от того, что происходило с Королем и Артуром, которым, казалось, трудно поддерживать беседу.
Наконец и эта церемония завершилась, и Король с Королевой удалились в свои покои, а дети вернулись в детскую ожидать следующего вызова — к обеду; поскольку они должны были трапезничать с царственными родителями, наставники надеялись, что они не забудут всё, чему их учили касательно омовения рук и правильной манеры есть.
Артуру, разумеется, отдавалось предпочтение; именно он держал чашу, пока мыли руки Короля; затем он сел рядом с Королем, и вновь потек этот неловкий разговор. Бедный Артур, он лишь желал, чтобы это испытание поскорее закончилось.
Все обрадовались, когда привели акробатов, путешествовавших с Королем для его развлечения. Суровое лицо Короля смягчилось в улыбке, когда он наблюдал за ними, а юный Генрих так разволновался, что вскочил и попытался подражать им, чем вызвал всеобщее веселье и даже заставил Короля рассмеяться вслух.
Потом был королевский шут по имени Пэтч, который наговорил много такого, что всех смешило, и был на самом деле весьма непочтителен к Королю, чего Генрих понять не мог, пока позже не узнал, что это особая привилегия шутов, которых никто не воспринимает всерьез.
«Будь я королем, — подумал он, — я бы никому не
