— Ненавижу это место, — прошептала она, наконец прекратив свои попытки. Она хотела выплюнуть эти слова в адрес Джадрена, предателя, ее похитителя, но они прозвучали как мольба. — Я хочу покинуть его.
Он сжал ее руки, подержал, а затем отпустил.
— Может, ты и сумасшедшая, но никто никогда не говорил, что ты глупая, — тихо пробормотал он, отступая назад. Его черный взгляд окинул ее, на лице появилось странное выражение. — Уверен, ты ненавидишь туфли, но, несомненно, тебя великолепно подготовили. Ты прекрасна, Селия.
Пылкость в его тихом голосе заставила ее вспыхнуть от неожиданного комплимента, вывести из равновесия, и, подыскивая ответ, она недоумевала, как можно быть польщенной и ненавидеть его одновременно.
Его губы искривились в ироничной полуулыбке, и он прочистил горло.
— А теперь, — продолжил он покровительственным тоном, — постарайся быть красивой и не расстраивай Маман. Ради всех нас.
Предложив свою руку, Джадрен указал на стол в дальнем конце комнаты. Он возвышался на помосте под огромным знаменем, свисавшим с потолка, которое светилось белым, разделенным по диагонали молнией, выполненной из металлов всех оттенков.
Застыв под ним, словно один из автоматов, оживающих под сверкающим зигзагом чар, Леди Эль-Адрель наблюдала за ними черными, как камень глазами на холодном лице, ее медленно прожигающий, расчетливый взгляд скользил по коже Селли.
Леди Эль-Адрель будет недовольна тобой, и я обещаю, что ты пожалеешь о результатах.
А вот и Джадрен, смотрящий на нее с такой же холодной оценкой и вызовом, так похожий на отца взглядом, телосложением и цветом кожи, но с глазами и манерами матери. Насколько он был ее творением? Она не могла знать, но Джадрен подавил ее неоправданную панику и теперь пристально смотрел прямо в ее глаза.
Она взяла его за руку, просунув ладонь под локоть, и заметила, как он слегка расслабился, хотя мышцы оставались напряженными. Она поняла, что колючая напряженность ослабла именно благодаря его магии. Некоторые волшебники, как она слышала — об этом вскользь упоминали другие волшебники, — обладали способностью принуждать других. Использовал ли Джадрен это на ней?
Она так не думала, хотя у нее не было оснований для такой веры. Он шел размеренным шагом, не болтая, как его отец, но ведя себя так, словно у них было все время этого мира, что позволяло ей двигаться с достоинством и грацией, в чем она так нуждалась после своего стремительного бегства.
Не то, чтобы она воображала, что Джадрен делает это из уважения к ней. Ладно, она все-таки думала, потому что, несмотря на все доказательства обратного, она никак не могла перестать считать его если не другом, то хотя бы союзником.
— Помни, куколка, — сказал он, когда они поднялись по лестнице на помост, — фамильяров должно быть не видно и не слышно. Ешь, пей, а в остальное время держи рот на замке.
Она ощетинилась, а он холодно улыбнулся, словно довольный тем, что разозлил ее. Он подвел ее к креслу рядом с матерью — не самое удачное место для того, чтобы поесть, а она была голодна. После его угощения в карете прошло много времени, а вино, которое она пила с Фирдо на голодный желудок, вызвало ощущения покачивания.
Джадрен, воплощение галантности, придержал для нее стул и помог придвинуть тяжелую металлическую штуковину к столу. Воображение снова сбило ее с толку, потому что ощущения от его пальцев, коснувшихся ее плеча, были похожи на ласку, нежную и ободряющую.
Но когда он сел в кресло рядом с ней, выражение его лица стало сардонически-насмешливым, и он тут же отвернулся, обмениваясь язвительными замечаниями с волшебником по другую сторону от него, полностью игнорируя ее. Леди Эль-Адрель поступила так же, и Селли, словно забытый роман, расположилась между двумя безразличными друг к другу подставками для книг.
По крайней мере, в еде не было ничего металлического. Решив поесть, она взяла корзинку с хлебом, намазала масло и джем на хрустящую булочку, которая, казалось, таяла во рту, заставляя ее чуть ли не стонать от восторга.
Еда, к счастью, помогла ей успокоить желудок. Она приготовила еще одну порцию, чтобы, не спеша, насладиться вкусом, принялась за кучу зелени перед собой — на удивление вкусной и свежей, хотя и приправленной незнакомыми специями и маслами, — и стала изучать комнату.
Фамильяров было легко вычислить: они молчали, сосредоточенно ели с тихим видом, не то чтобы смиренно опустив голову, но так, чтобы ускользнуть от внимания. Она заметила нескольких волшебников, которые ели в безмолвном молчании, их черные глаза были заметны даже издалека, а гордая манера поведения иными способами говорила об их статусе.
Были и другие люди, не волшебники и не фамильяры: одни ели, другие прислуживали. В общем, сотни людей, входя и выходя из дверных проемов, заполняли столы. Может быть, даже тысяча или больше. Определенно больше людей, чем она когда-либо видела в одном месте за всю свою жизнь.
Она бы предпочла болото, кишащее кровососущими насекомыми, а не все это, она подняла взгляд на темнеющее небо, видневшееся сквозь стекло над бесконечно вращающимися сферами. Колонны и балконы опоясывали помещение внизу. Забраться туда она могла без труда, но будет ли там выход наружу?
В Доме Фела, когда она еще восстанавливалась физически и была прикована к лазарету, у нее появилась привычка сидеть под большими эркерными окнами.
Волшебница-стеклодув Сейдж и ее фамильяр Квинн застеклили арки, а волшебники Вольфганг и Далия совместными усилиями устроили ей уютное гнездышко из пледов и подушек, чтобы Селли могла любоваться лужайкой, спускающейся к реке. Мотыльки и мухи иногда застревали внутри, с бездумным упорством бились телами о стекло, не понимая, почему они не могут выбраться наружу.
Один из работников лазарета, мальчишка без магии с одной из отдаленных ферм, занимался тем, что избавлялся от насекомых. Селли находила раздавленные, засохшие оболочки тех, кто проваливались сквозь щели в подушках, и сожалела об их загубленных жизнях. Она пыталась выгнать других на улицу, чтобы избавить их от этой печальной участи, но их всегда было больше.
Возможно, и она стала такой же, если бы попыталась подняться: зажатая между стеклами купола, пытающаяся вырваться и не понимающая, почему не может этого сделать. Этот образ заставил ее содрогнуться, но разве это было бы хуже, чем покорно принять угрозу недовольства леди Эль-Адрель? Лучше умереть, пытаясь, чем как бесхребетное, бесчувственное насекомое.
Рука Джадрена легла на ее ногу под столом, и она вздрогнула от неожиданности. Его пальцы сжались, и она взглянула на него. Он безмятежно развалился в своем большом кресле, в другой руке у него был кубок с вином, которым он размахивал, рассказывая какую-то историю другому волшебнику.
Он не подавал никаких признаков того, что знает о ее существовании, не говоря уже о том, что его рука так интимно лежала на ее бедре. Теперь, когда она замерла под его предупреждающей хваткой — хотя она не понимала, как он мог так мгновенно на нее воздействовать, и как он мог узнать, о чем она думает, — его пальцы расслабились, и он погладил ее, разглаживая тонкий шелк, струящийся по ее коже. Убаюкивая ее, чтобы она смирилась со своим пленом. Угрожая, что если она не согласится, то будет раздавлена. Она превратится в шелуху, рассыпающуюся в щелях этого дома.
— Ешь, — тихо приказал Джадрен, не глядя на нее.
Она поняла, что просто смотрела на свою тарелку, в которой теперь не было зелени. Он поставил на нее маленькую вазочку, наполненную спелой красной малиной со сливками. Ее взгляд переместился на него.
— Малина?
— Она тебе нравится, — напомнил он ей. — Твоя любимая. Наслаждайся тем, чем можешь и пока можешь. Это мой лучший совет.
Озадаченная тем, что он вспомнил ее случайное замечание, она съела малину, которая действительно была восхитительной, яркой, как солнечный свет, с идеальным балансом сладкого и кислого, а сливки придавали ей сочный изысканный вкус.
