слона и Моськи. И, видимо, поразмыслив, что не стоит размениваться на кошачьи кишки и ободранную шерсть, медведь развернулся и вразвалку начал уходить прочь. Кот замер на месте, дрожа то ли от злости, то ли от обиды. Тут только Юджин потихоньку позвал:
– Цезарь, Цезарь, иди сюда!
Кот почувствовал хозяев, жалобно мяукнул и повернулся. Отец взял бойца на руки. «Боже, как исхудал-то ты!»
– Бать, у него кровь, – Мишка показал на кровоточащую рану в кошачьем боку. Только сейчас они заметили, что рана глубокая, прямо месиво, видно, Потапыч действительно махнул лапой нешуточно. Отец снял куртку, в нее, как ребенка, завернул кота и, приговаривая успокаивающие пестушки, скорее пошел к дому. Мишка отбросил корягу в сторону и рванул за отцом.
Цезарь действительно был для них как ребенок. Роза сразу поставила греть воду, купала кота осторожно, как будто это был не вчерашний бродяга, а самый что ни на есть малыш. Цезарь мужественно терпел боль и потом, когда маленькими ножницами Роза состригала шерсть и обрабатывала рану зеленкой. «Ранка-то с наперсток! – вертелся Юджин вокруг невестки. – А хлопот-то, хлопот сколько!» Будь Цезарь настоящим человеком, наверняка бы орал от боли на весь русский Кадьяк. Матерился бы на чем свет стоит! Крыл бы самыми задиристыми словами и хозяев, которые начинали раздражать заботой, и медведя, проснувшегося не вовремя в густых американских лесах, да и сами бы американские Штаты так бы обложил хорошим русским матом, что мало бы не показалось самому президенту Линдону Джонсону. Если бы знал Цезарь в тот момент, что такое ад, то обязательно бы рассказал всем, что такое адская боль. Но в тот момент даже на мяуканье не было сил. Хватало только на то, чтобы моргать остекленевшими глазами и стискивать зубы.
– Неплохо у нас Страстная-то началась, – перекрестился на следующее утро Юджин, глядя в угол на божницу, сколоченную своими руками, – как и полагается – со страстей. Ничего, ничего, еще недельку потерпеть, а там, даст Бог, Христос воскресе, а мы, грешники, снова за работу.
Как раз на Светлую седмицу выпадала новая вахта. Мужики долго спорили, стоит ли на Пасху работать, но рыбу упускать было неразумно, посоветовались со строгим Феодосием – он благословил. Праздники праздниками, а экономика общины – отдельная песня. Здесь слабину давать не нужно. Только разрешил Феодосий в море выходить поздним вечером, пока мужики после разговения очухаются. На том и порешили.
Правду говорят, что на кошках и собаках зарастает все с невиданной скоростью. И пары дней не прошло, а Цезарь стал снова обычным котом. Прыгает, стены дерет, ест тоже неплохо. Нормальный, в общем, стал кот. Бойца в нем выдавала только проплешина на правом боку и слегка надорванное ухо. Но за ухо Мишка с отцом ответственности не несли: он к ним в дом пришел уже таким, раненым.
Все было спокойно несколько дней. А вот вечером Чистого Четверга Цезарь заволновался не на шутку. Сначала жалобно по-кошачьи ныл, глухо и тоскливо.
– Погода меняется. Вон ветер задувать начинает. Беспокоится Цезарь наш.
Четверг был довольно мрачным. С утра уже накрапывал дождь, небо несколько раз менялось в цвете от пепельно-серого до сизо-черного. Ветер порывами сносил старое белье, которое хозяйки заботливо развешивали во дворах.
А в пятницу кот как с ума сошел, стал за ноги хвататься, царапаться. К двери постоянно подбегал и начинал скрестись. Роза уговаривала его как могла, пока рана не зарастет – никаких прогулок, «милый котик». Но Цезарь продолжал настаивать на своем. Роза тоже чувствовала себя неважно, разбираться с котом ей вовсе не хотелось. Весь день лежала на тахте, пыталась отдохнуть от вчерашних забот – пекла куличи и красила яйца. Впервые готовилась к русской Пасхе. Стоять у печи весь день для нее было непривычным занятием, но пришлось. Отдохнуть сейчас не удавалось: кот вел себя как взбесившийся.
– Куда ж ты пойдешь, безмозглая душа? – спрашивала Роза. – В такую погоду все нормальные коты спят у печки. А ты чего?! Того и гляди, ураган начнется.
– Значит так, Маруся, запри-ка этого гулящего в ящике из-под яблок! – сурово скомандовал отец, когда вечером все семейство начало готовиться к Всенощной. Пропустить службу в Великую пятницу – грех великий, вот уж когда отмаливать бремя страстей-то надо!
– Как же я его запру, Евгений Петрович, он так орать начнет, что всех соседей перепугает. Храм через дорогу! Отец Феодосий сердиться начнет.
– А и ладно! Отпусти его, пусть идет. Может, успокоится.
Роза едва приподняла ящик – Цезарь пулей рванул в сени. Разбираться с котом было совсем некогда. На колокольне Воскресенского храма забили колокола, приглашая прихожан на Всенощную службу. На улице разыгрывалась настоящая буря[30].
– Так, отроки мои, я пошел в храм, а вы подтягивайтесь, пока Часы читают, – сказал отец и вышел из избы. Цезарь радостно шмыгнул за ним.
– Роз, тебя чего скрутило-то? – поинтересовался Мишка. Роза, опершись на косяк, замерла в дверях.
– Ничего, ничего. Тянет что-то. Сейчас пройдет, – Роза присела на табурет. – Ты, Миш, тоже иди. Я попозже приду. Приберусь здесь и приду.
– Роза! Да что с тобой?!
Она опустила глаза, выдохнула и тихо, как бы извиняясь, сказала:
– Не знаю, как тебе сказать. Кажется, мы ждем ребенка.
Роза побледнела и дышала тяжело. В этот момент хлопнули ставни. Мишка коротко бросил: «Я сейчас» – и рванулся вон. Выбежал из дома, прикрыть их, чтобы не разбилось окно. Дождь хлестал по лицу. В воздухе ясно слышался нарастающий гул. Казалось, земля под ногами дрожит. Откуда-то сверху послышался страшный треск. Мишка увидел, как старый тополь повалился на угол дома, крона потащила за собой кусок кровли. Обратно в дом. Резко рванул дверь.
– Роза, беги! Быстро! Выходи из дома!
Роза, забившись в кухонный угол, дрожала от страха.
– Беги, кому сказал! В храм! Быстро!
Мишка уже хрипел от испуга. Метнулся к отцовской божнице, быстро перекрестился, снял с полки Спаса. Образ этот отец тащил с собой из Аргентины и Мигелю тогда сказал: «Гореть все будет синим пламенем, а Спаса, сын, береги, больше жизни!» Оглянулся: за окном стихия бушует, в сенях испуганная Роза. Лампаду задул, сорвал занавеску с окна, наспех икону в тряпку завернул. Роза, кажется, начала терять сознание от всего происходящего.
Схватил ее за рукав и чуть ли не волоком вытащил наружу. Опомнилась она только на воздухе. Дождь бил наотмашь. До храма по тропинке через палисадник метров двести. Недалеко, но преодолеть их непросто. Знакомая утоптанная тропинка к храму превратилась в месиво грязи. Пришлось пробираться вперед, держась за кусты по краям. Мишка, одной рукой обнимал Розу и толкал ее вперед,
