профсоюзным активистам. Через несколько дней после появления Пантелеева на работе Петренко его все-таки вызвал: «К вам, Василий Платонович, есть особое поручение».
На полгода отправили его в командировку в Казахстан, разъяснять смысл советского кино и организовывать съемки кинохроники о счастливой жизни в аулах. Хотя какое там кино в степях? Нет же, взбрело в голову начальству, что именно Пантелеев должен поехать в качестве культработника просвещать казахских чабанов. Там только-только начали от голода отходить. Вся страна следила за этим ужасом, правда, никто толком и не знал, что происходит в братской республике. В начале тридцатых правительство решило конфисковать скот в пользу государства. О последствиях подумать не хотели. Что значит отобрать скотину у кочевников, которые только ей и на ней живут? Особенно рьяно за коллективизацию казахов выступал тогда Шай Ицикович Голощекин[32], которого поставили командовать Казахстаном. Это он приказал пройти по кочевьям и согнать весь скот в колхозы, так боролся с казахскими баями. Что в итоге получилось? Скотину собирали в одном – «колхозном» – месте, а кормить ее было нечем. Овец и коз, которые не успели умереть, приходилось на месте забивать. Тысячи зловонных овечьих и лошадиных туш закапывать тоже не успевали. В это время люди, лишенные единственного своего источника пропитания, умирали. Умирали страшно, на улицах аулов, на степных тропах, по обочинам дорог. Пока партийный начальник Голощекин занимался «мясной реквизицией», люди целыми аулами бежали от голода с казахской земли. Караванами уходили в соседний Китай, кого ловили – расстреливали прямо на границе как перебежчиков.
К концу тридцатых годов голод вроде отступил, а может, просто людей в республике стало меньше. На пустующие земли руководство страны решило отовсюду депортировать малые народы. Ссылались сюда поволжские немцы, украинские поляки, приморские корейцы, крымские татары, греки, карачаевцы, балкары. В этот Вавилон и отправили Василия Платоновича Пантелеева рассказывать о прекрасном советском кино. Полгода пережил как мог. Или разбирал бобины с пленкой на Алма-Атинской киностудии, или ездил с киномехаником по аулам, показывал фильм «Амангельды»[33] про руководителя крестьянского восстания против царизма. На «Ленфильме» как раз сняли эту героическую ленту, Василию хотя бы было с чем работать. А зрители всегда на ура принимали кино, этакое чудо в отдаленных аулах не видели никогда. В Москву вернулся весной сорок первого года. Всего-то несколько месяцев с семьей – и тут война.
– Значит, так, Лен, жить дальше все равно надо, – сказал он однажды за семейным ужином, когда уже было объявлено о наборе ополчения на войну. – Мне с моим волчьим билетом все равно не деться никуда. Одна дорога – на фронт. После, если жив останусь, забудутся все аресты. А вы с Егором уезжайте в деревню. Там хотя бы прокормиться легче, если заваруха затянется. По крайней мере, до осени поезжайте.
– Ты только живи, пожалуйста.
Лена второй день собирала ему вещи в ополчение.
– Ну какой свитер, какие носки! Жара стоит! Лето же! – сетовал он, глядя на разложенные у старого рюкзака вещи. – Повоюем немного, разобьем немца и домой!
Сборный пункт назначили в Институте иностранных языков на Метростроевской. Народу собралось много. Пятая дивизия Народного ополчения Фрунзенского района оказалась собранием интеллигентных людей: университетские профессора, студенты, художники, музейные работники. Были и пожилые люди, которые помнили кровавую неразбериху Гражданской войны, были и совсем необстрелянные студенты. Экзамены провели в ускоренном порядке, все понимали: война по-хорошему доучиться не даст, а страну защитить важнее. Немцы стремительно подходили к Москве, уже начинали говорить об эвакуации семей, пока еще не за Урал, но хотя бы вглубь страны. Ополченцы совершенно искренне собрались воевать, по крайней мере, в курилках и на кухнях говорили об этом с жаром. У каждого была какая-то своя история, которая гнала его на фронт. Были и те, кто бежал за геройством, и те, кто шел за Родину, в самом высокопарном смысле этого слова.
Тут же на сборном пункте формировались войсковые подразделения. В первых числах июля вышли к фронту по Старокалужскому шоссе. Шли пешком, кому повезло – вскочили на телеги, чтоб не уставать чапать по дороге, иногда менялись. На конной тяге тащили старые, но проверенные орудия времен Гражданской войны. Формы пока никакой не было, шли кто во что одет. Воевать долго не собирались. В строю говорили о разном. Василий сразу сошелся с Иваном Павловичем Матвеевым. Примерно одногодки, Матвеев работал в художественных мастерских, мозаикой выкладывал на станциях метро узоры, расписывал монументальными картинами фасады домов.
– Закуривайте, Василий Платонович, мы ведь люди не министерские, у нас все попроще. Вот папироски.
– Спасибо, Иван Палыч, ну, про министерских вы хватили лишнего. Так, средней руки чиновник, можно сказать. – Василий смутился, что его так запросто назвали «министерским», но прозвище это к нему как-то быстро приклеилось. Всем хотелось посмотреть на «человека из министерства».
– А вот вы, министерские, как-то по-особенному жизнь воспринимаете, – на привале начал доставать его невысокий мужичок с усиками. – Вам же кажется, что вы хозяева этой жизни, да?
– Почему же хозяева? – попытался отшутиться Василий. – У нас везде хозяин – простой советский человек. А это и я, и вы, простите, не знаю, как вас по имени-отчеству…
– Панков, Кирилл Владимирович, попрошу. Но это к делу не относится.
– Отчего же. Каждый хозяин своей жизни, Кирилл Владимирович. Каждый несет свою ответственность. И за себя, и за страну, и за жизнь.
– Вы, министерские, везде ответственностью прикрываетесь. А кто народ гробит? Не вы, что ли?! За что брата моего расстреляли?! Он что, страну не любил?! Жизнь не любил?! Вам, министерским, значит, жить можно, а нам пролетариям, значит, нельзя?!
Мужичок с усиками угрожающе стал размахивать кулаками у лица Пантелеева. Василий сдержался, кулаки сжал и сквозь зубы процедил:
– Меня самого чуть к стенке не поставили, еле ускребся. Слышишь, гнида пролетарская! Кислое с пресным не путай. «Министерские» штаны сейчас протирают в кабинетах, а мы на смерть идем. Понял ты меня?!
Мужик отшатнулся и быстро ретировался в глубину поляны.
– Василий, так резко не надо, – попытался его успокоить Иван Павлович. – Тут у каждого своя обида найдется. Народ-то тертый, пожил уже.
– Да я и не хотел, – уже понял свою ошибку Пантелеев. – Само как-то вырвалось, наболело.
– Понимаю. – Иван Палыч больше молчал, но если говорил, то обязательно по делу. Видно было, как человек слова взвешивает. Всегда паузу выдерживал, прежде чем что-то сказать.
– А тебя, мил человек, когда к стенке-то ставили?
Василий отвернулся, вспоминать и тем более пересказывать свою историю он вовсе не хотел. Да и кто тут разберется, что за люди тебя окружают? Со времен своей нелепой отсидки он стал осторожен.
