спокойно работает механическая мастерская. Между прочим, сосед их, дядя Гриша, там бригадиром поставлен. Человек он хороший, без всяких церковных премудростей. Егор с его сыном Илюхой в футбол во дворе гоняет.
– А чего, правда твой отец – враг? – однажды спросил Илюха после ареста отца. Он ехидничал. Новости во дворе распространялись быстро. Никто вслух, конечно, об арестах не говорил, но любопытство распирало каждого.
– Не думаю, – Егор не нашелся, что ответить.
– А я думаю, такое может быть, – уверенно сказал Илюха. – Что ты про него знаешь? Он с утра до вечера на работе. Важный он у тебя человек. А если важный, много чего знает. А если много чего знает, значит, может стране вред нанести. Это ж как дважды два. Ты «Ошибку инженера Кочина»[35] смотрел?
– Погоди. Какой вред-то?
– А такой! Ты будто не знаешь, как сейчас шпионов вербуют. Что-нибудь пообещали ему, и привет – родину продал.
У Егора в тот момент в голове загудело так, что он уже слышать ничего не мог. Теперь стало понятно, почему в школе отношение к нему изменилось. Одноклассники начали сторониться, подружка Светка Наумова не выходит гулять, а учителя вообще спрашивать перестали. «Может, отец и правда предатель?»
* * *
Вскоре в расположение частей приехал грузовик с обмундированием. Отныне ополченцы были одеты в форму бойцов РККА. На торжественном построении все чувствовали особый подъем: ополченская рать смотрелась уже вполне по-боевому. Командиру вручили боевое знамя, а бойцам объявили, что теперь они – 113-я стрелковая дивизия.
Через пару дней дивизию перебросили ближе к линии фронта. Чувствовалось, что война близко, да и шутить уже мало кто был способен. Юрка иногда начинал рассказывать анекдоты, но смеяться не хотелось. Каждый думал о своем. Особенно тяжело было, когда мимо проходили обозы смоленских беженцев. Изнуренные уставшие лица, скарб, сложенный в спешке на телеги, тощие коровы и лошади, привязанные друг к другу. Вступать в разговор с беженцами никто не решался. Юрка с обычной своей веселостью подкатился к трем угрюмым бабам, замотанным в выцветшие платки. Пожилая мать с двумя дочерьми. «Что там, бабоньки, рассказывайте, откуда идете?» Старуха только глаза подняла, ответила одним словом: «Война». Не очень разговорчивыми оказались и бойцы, вырвавшиеся из окружения под Смоленском.
– Жарко было, – рассказывал Синюгин, сержант с черным лицом и культей вместо правой кисти. – Немец нас так крепко жахнул, никто не ожидал. Мы две недели по смоленским подвалам прятались, пока наши не подошли. Отбили у Гитлера, мать его в пропасть. Жаль, что ребята там наши полегли. И я вот – калекой теперь на всю жизнь.
Синюгин ждал ближайшей оказии в тыл. Полноценного госпиталя поблизости не нашлось, медсестры каждый день кололи ему обезболивающее. Он часами лежал, стоная от боли, поднимался только папиросу выкурить и чаю выпить.
– Видно, смерть близко, – говорил он, хрипя.
Утешать сержанта никто не решался. Иван Палыч стал для Синюгина главным собеседником, но при этом вовсе и не говорил ничего. Молча общались. Выкурят папиросу. Помолчат.
– Что он рассказывает-то? – спрашивал Матвеева Василий.
– Ты его глаза видел? Скоро провалятся совсем, что он тебе расскажет… – Иван Палыч прикусил губу. – Танки у них. Что мы со своими ружьишками против них сделаем?
– Может, и к нам танки придут.
– Может. Тут уж как Бог даст. И товарищ Сталин с другими товарищами, етить его.
Массированная бомбардировка началась под утро. Василий проснулся от грохота и криков сослуживцев. «На позиции!» – суматошно орал взводный. В октябрьской мгле ничего нельзя было разобрать. Когда Пантелеев выскочил из палатки, под ногами уже было месиво из грязи. Бомбили нещадно. «К орудию! К орудию!» – раздавалась команда. Артиллерийские расчеты в спешке настраивали пушки. Окопы освещались вспышками молний и взрывами снарядов. Наши стреляли почти вслепую. Муравейник ополченцев трясло в хаосе огня и шума. К таким атакам никто не был готов. С рассветом бомбардировка позиций прекратилась. Противник выдохся, у наших появилась возможность вздохнуть.
– Эй, немчура, сдох, да? Сдох? – Среди трупов и воронок от снарядов Юрка ходил, как опоенный неведомым зельем. – А что ж ты сам-то не пришел? Хорошо тебе издалека бомбить. А ты приходи сам-то! Приходи, схватимся!
Еле успокоили парня. Обезумел от первой же крепкой атаки. Мужики скрутили артиста, отвели на скамеечку у санитарной палатки, дали воды, сестра валерьянки бухнула в стакан, отошел бедолага. Возиться с ним было некому.
Раненых собирали по всей поляне. Нужно было привести в порядок боевые позиции, хотя все понимали, что воевать с артиллерией и самолетами из окопов – дело проигрышное. В окопе от снаряда не скроешься, если уж накроет, окапываться будет поздно.
К полудню разведроте пришло распоряжение сниматься с места. До вечера готовились, правда, страх новой атаки давил сильно. Ходили слухи, что немцы, хоть и сдали Смоленск, активно идут к Москве и ночной налет был всего-навсего пристрелочным.
С наступлением сумерек повзводно начали выходить на марш.
– Сколько нам чапать, товарищ лейтенант? – спросил Иван Палыч молодого командира, которого представили им перед самым выходом.
– Километров десять, недалеко.
Василий, еще не оправившись от ночной бомбежки, шел вперед, стараясь не поддаваться паническому настроению. Он, как и многие другие ополченцы, совсем не так представлял себе эту войну. Тем более ему, бывалому вояке, который еще помнил, как гарцевал на коне и махал шашкой, было трудно. Тогда была совсем другая война. Правда, и враг был понятный, в общем-то свой. Гражданская война совсем другая. А здесь, кто воюет, с кем воюет, пока не ясно. Да и возраст уже давал о себе знать.
– Живем от войны до войны, – горько усмехнулся он, когда во время пятиминутного отдыха раскуривал папиросу.
– А что остается делать, Василий Платонович? – пожал плечами Матвеев. Он тоже еще помнил старые времена. – Но в этот раз совсем другое дело, согласитесь?
– Совсем, – кивнул Василий.
Часа три шли до Чапляевки по грунтовой дороге. Остановились на лесной поляне. Вдалеке хорошо просматривалась дорога до Кирова.
– Бивак здесь, – скомандовал лейтенант Мохин. – До получения особого распоряжения.
Начал накрапывать дождик. Ополченцы соорудили подобие шалаша из веток, укрыли брезентовыми тентами проплешины в самодельной крыше и сразу улеглись спать на ватниках. Старшина разрешил вздремнуть, назначив часовыми двух молодых парней, Сергея Бычкова и Лешку Лапина: «При малейшем движении посторонних лиц и техники по шоссе докладывать незамедлительно, ничем не выдавая себя».
– Чаю нам бы… – негромко попросил связист Николай Солоха. – Продрогли ведь.
– Только вода. Чай греть нечем. Дым – нарушение маскировки, – пробурчал лейтенант.
Бойцы заворчали. Весь день шли, как не выпить горячего? Солоха вызвался разжечь костер без дыма. «Спущусь в овраг с котелком, под деревом кипяточку
