трудная задача и ответственная должность, Никифор Наумович.
– А я что говорю! Ты, по-моему, кандидатура подходящая. Я предложу тебя наверху. Думаю, что там одобрят. Нареканий к тебе нет, все знают Пантелеева с положительной стороны.
Василий давно понимал, что начальство вьет из него веревки. Знал, что среди коллег слывет он безобидным и бесхребетным тюфяком, слышал, что в курилках называют его «безыдейным» товарищем, понимал, что сам себя уже давно ненавидит за все. И за отца, и за брата, и за то, что с начальством не спорит, и за то, что живет в постоянном страхе. И вот опять на него наваливают камень тревоги. Ненужная работа, противная всему его естеству, душе и мыслям. И выхода нет. И полный тупик. Откажешься – сейчас же голову на плаху положишь, согласишься – душу вынимай и клади на зеленое сукно. Тут-то с ней знают, как поступить, раз ты сам себя продаешь. Холодной волной эта мысль ударила в голову. Василию стало страшно до боли в глазах. А Никифор Наумович с ответом не торопил. Ждал. По-отечески чаю предложил. Открыл сейф, достал бутылочку коньяка, в чашку Василию плеснул. Взглядом показал: пей, мол, дружище угощайся, «хороший коньяк, из командировки привез».
Василий на негнущихся ногах подошел к столу, неуклюже присел на стул. Сделал большой глоток горячего чаю. На глаза навернулись слезы, стало легче. Ему показалось, что он так сам себя оплакивает. «Я командир безбожников. Докатился».
– Уф, горячий какой, аж слезы из глаз, – сказал и сам себе удивился. Бодро получилось, незаметно. – Вот, что я думаю, Никифор Наумович, очень горд, что вы мне предлагаете такой ответственный пост…
– Ну какой пост, дорогой! Это всего-навсего общественная работа, – усмехнулся вершитель его судьбы. – Посты у тебя потом будут. Важ-ны-е, – произнес по слогам, чтобы до Василия лучше дошло.
– Вы же знаете, Никифор Наумович, я родине послужить всегда готов. Но чувствую в себе недостаток силы. Боюсь, что не потяну такую ответственную работу. Я ж привык шашкой махать на фронте, а тут дело тонкое. Тут с душой работать надо, а из меня какой душевед?
Никифор Наумович опешил, но все понял сразу.
– Не хочешь, значит.
– Боюсь не оправдать доверия. И вас подводить не хочется.
Инквизитор посмотрел в окно.
– Ну-ну. Подумай хорошенько, Василий Платонович. Пару дней подумай. Партия тебе доверяет.
– Спасибо за доверие. – Василий встал и повторил. – Боюсь, не получится у меня.
Вышел из кабинета и сам себе удивился. Легко стало на душе. И силы откуда-то появились. Пока мялся, смущался, все внутри дрожало. А вдруг – отказался, и стало ему легко. Как будто сбросил с себя ненужную тяжесть. Шел по улице, смотрел на весну, и казалось ему, что жить легко и нет никаких проблем.
Осознание последствий смелого поступка пришло через несколько дней. Стало страшно. А еще через неделю ночью во дворе заскрипели тормоза «черного ворона».
Мельница борьбы с религиозной контрреволюцией перемалывала всех нещадно. Василий боялся, что из-за него пострадает вся семья. Он-то прожил свою жизнь, как считал, плохо и неправильно, но чего уж об этом жалеть, а вот за сына Егора переживал. Врагом народа по пятьдесят восьмой статье пойти легко, а потом от этой печати до седьмого колена не отмоешься.
– Травкин Виктор Николаевич, руководитель антисоветской общины, нарушающий порядок общего надзора за деятельностью религиозных организаций, их регистрации и разрешений на проведение культовых собраний, вам знаком?
Это было на очной ставке. Выследили, сволочи. Или кто-то донес. В кабинете следователя Виктор Николаевич сидел, низко опустив голову. Казалось, что он, седой старец, постарел еще на десять лет. Белая рубаха, расстегнутый ворот, крест на сером шнурке снять не посмели. Травкин только однажды за весь допрос поднял голову, посмотрел ему в глаза и сделал едва заметное движение – мотнул головой из стороны в сторону – «нет».
– Нет, – вслух сказал Василий.
– Никогда вы не бывали на незаконных собраниях и так называемых общих молебствиях в квартире Травкина?
«Молебствиях, – подумал Василий. – С русским языком у этого палача не очень».
– Нет, – повторил твердо, не сводя с глаз с мерно колыхающегося креста от дыхания Травкина.
– Ну, на нет и суда нет, – ехидно ухмыльнулся следователь.
В квартире Пантелеевых не нашли «предметов религиозного культа», так было записано в протоколе обыска. Да и откуда им там взяться? Василий икону Богородицы еще раньше отнес в тайник Виктора Николаевича – там в общине была своя система сохранения всего, что касалось церковной службы. Иконы прятали на антресолях за ворохом барахла. Виктор Николаевич был еще тот умелец, сделал тайник, к которому добраться было не просто. А для отвода глаз на домашнем аналое всегда стояли иконки попроще. Придут искать – вот вам, все здесь, и искать не надо. На общинные собрания Василий не ходил, не слишком верующим он был, не считал, что достоин Богу молиться по-настоящему. Думал, что и без того много нагрешил в своей любви к советской власти в первые ее годы, а образ Богородицы хранил как память об отце.
А вот как получилось, что в энкавэдэшных застенках уберегся от статьи, по которой ему светил срок «за пропаганду, содержащую ослабление Советской власти», одному Богу и было известно. Две недели просидел в общей камере. Тюремная почта работает без сбоев, в строю на поверке услышал за спиной голос: «Виктор Николаевич просил передать поклон и благословение. Ничего не бойся, говорит, и не сдавайся. У Бога все за всё ответят». Оглянулся посмотреть на вестника, да разве разберешь в общей массе черных выцветших роб, кто тут ангел, от старца присланный. Вздохнул и в первый раз за все время отсидки почувствовал силу и поддержку: не одинок, есть кому за него помолиться, если Бог на самом деле есть.
Василий вышел на свободу пасмурным днем. Все обставили так, что вроде он и не сидел. Три недели – разве это срок. Хмурый майор сказал: «Ваше дело закрыто пока». Сделал акцент на слове «пока». Ничего не нашли, мол, свободен. Дал знать, что у органов есть нитки, за которые в случае чего можно и подергать. Но на статью не нарыли, вещдоков не нашли, так что, уважаемый Василий Платонович, можете продолжать свой прямой трудовой путь. Василий выдохнул, хоть и нелепое оправдание за три недели камерных мучений, но все же лучше, чем статья и срок.
На работе Никифор Наумович сделал вид, что ничего и не было: «Знаем о ваших мытарствах, дорогой товарищ, приступайте к работе». Про антирелигиозную комиссию уже никто и не заикался. Всякие общественные инициативы отдали на откуп
