махнула кулаком вверх.
Виноградова, получив неожиданный щелчок по подбородку, отшатнулась и истошно замычала. Используя шанс, Люба моментом встала. Ровесница в паре шагов сплёвывала кровь.
«Прикусила язык, стерва! Повезло мне! Хорошо!» – обрадовалась тихоня, схватила ветку с прутьями, которой хлестали её, и замахнулась.
Брюнетка, не успев увернуться, взвизгнула. Прутья больно резали кожу, оставляя вспухшие красные полосы, цепляли волосы, путались в них, тянули и дёргали.
– Что не нравится, да?! – заорала Люба. – На ещё, ведьма, получай!!!
– Остынь! – сказали ей сбоку. Тимофей схватил испугавшуюся одноклассницу за руку, вырвал ветку и отбросил далеко прочь, затем подошёл к Виноградовой: – Ты как, в порядке?
– Да, более-менее, – глухо отозвалась взмыленная, громко сопевшая Камилла. Она распрямилась во весь рост и уставилась на соперницу исподлобья бешеным звериным взглядом.
«Мне конец», – бессильно подумала Люба, чувствуя, как холодеет нутро из-за накатившего опустошающего отчаяния. Эти двое вместе не сулили ей на пустой улочке ничего хорошего. Девочка крепко пожалела, что легкомысленно отнеслась к совету Имира не ходить домой одной.
Виноградова, поверив в себя, рванула было продолжить свару, но Степанченко её удержал.
– Э! Стоп! Куда понеслась?!.. Хватит!
Камилла изумлённо уставилась на него.
– Что вы тут устроили, дуры?!.. Посмотрите на себя! На кого вы похожи? Замарашки помойные!.. Легче стало? Кулаки почесали друг об друга, да?.. А теперь валите по домам!
– С хрена ли, придурок?! – взвизгнула забияка. – Никуда лярва не пойдёт, пока я с неё шкуру живьём не сниму!
Она опять дёрнулась, но Тимон бесцеремонно и грубо вернул её на место.
– Успокойся, Виноградова, блин!
– Я?!.. Успокоиться?!.. Да пошёл ты нахрен, Тима! Целый час я эту суку от школы выслеживала и уйти ей целёхонькой не дам! Поняла, мразь?! Шлюха должна помнить своё место! Я думала, ты поможешь её пришить… Какого лешего вообще тут делаешь?!
– Какая разница, что я здесь делаю? Драться вы больше не будете, слышишь?!
Язвительно усмехнувшись, Камилла горделиво выпрямилась и смерила его надменным взором.
– Чего ты вдруг, Тимон, миролюбивым стал? Как сам таскал Поспелову по тёмным углам да бил в живот, так ничего, да? Нравилось её по-тихому лупить все эти годы, скажи?
Ровесник ошалел от услышанного, не ожидав, что его тайны оказались достоянием наглой кокетки, и неуверенно покосился на Поспелову.
– Вижу же, что нравилось! Ах-ха-ха-ха! – Брюнетка и не думала останавливаться. – Кайфовал, когда хлестал её по щекам, а? А когда на колени ставил?.. Чего же ты хотел? Чтобы Поспелова сдалась, да? Так исполнил бы свои тайные желания, делов-то! Мышь всё равно не сопротивлялась! Я много чего знаю, Степанченко! Мне Матвей по секрету столько всего нарассказывал!
Школьник побледнел, сконфузился и потерял дар речи. Пристыженно глазел он на Виноградову и не находил на её лице никаких оправданий для своих прошлых поступков. Да и сожалеть было поздно.
Люба тоже всё слышала и стояла ни жива ни мертва. Не в силах пошевелиться, она видела, как Тимофей бросил на неё странный взгляд.
– Хотел спустить Поспелову с небес на землю, да?! – беспардонно спрашивала распалённая Камилла. – Хотел же, ну?!.. Так помоги мне, а потом делай всё, что вздумается! Кому она потом сдастся?!.. Я сохраню нашу тайну, и никто ничего не узнает!.. Блин, Тимон, да отпусти ты меня!!!.. А ну отцепись!
Степанченко, крепко скрутив брюнетке обе руки, заслонил её своим телом, затем, обернувшись к тихоне, крикнул:
– Уходи!
Оцепеневшая Люба заморгала нелепо, словно спросонья. Виноградова вырывалась изо всех сил. Тимофей ещё крепче прижал её к себе и опять рявкнул:
– Чего стоишь столбом, Люба?!.. Вали отсюда! Беги домой! Давай же, кому говорят?!
Поспелова, наконец, разморозилась, схватила с земли ранец, облепленный присохшей грязью, и пошла прочь, не оборачиваясь. Сначала быстрым шагом, потом перешла на бег и вскоре исчезла за далёким поворотом.
– Ну вот что ты сделал, скотина?! – разозлилась Виноградова, едва юноша отпустил её.
– Твою шкуру от расправы спас, кобыла безмозглая! С ума сошла вконец от ревности?! – отбрил её Тим. – Я слышал, как Поспелова говорила Дашке, что попрётся одна на ж/д. И видел, что ты тоже инфу словила. Мота и Илюху попросила ждать на лавке, чтобы помогли Любку набуцкать?
Степанченко пристально вгляделся в измазанное грязью и потом лицо девушки. Она, прикусив губу, недовольно отвернулась.
– Ясно, – продолжил парень. – И о чём ты только думала?! Последствия совсем не пугали? Дурёха! Забудь за Поспелову ради себя самой. И за Ибрагимова забудь. Не надо мстить…
Виноградова громко разрыдалась, не в силах сдерживать эмоции, рвавшие её израненное нутро на части. Тимофей крепко, от всей души, обнял ровесницу и позволил себе побыть рядом с девушкой, изливавшей ему в плечо свои обиду и боль.
***
Поспелова летела домой окольными путями, не чувствуя ног, позабыв напрочь про пакет с новыми шмотками, заныканный на автовокзале. Редкие прохожие, к её неудовольствию, всё же попадались, и, грязная, взъерошенная, побитая школьница, делая морду кирпичом, пулей пробегала мимо, стараясь не обращать внимания на недоумённые косые взгляды.
Благословляя Бога за то, что отец и мать сегодня пропадают на работе, девушка набрала в бане два таза ледяной воды, отмылась сама, поскуливая от холода, замочила изгаженные грязью и травой вещи, с сожалением понимая, что, скорее всего, одежду придётся выбросить.
Зеркало разочаровало её ещё больше, чем испорченный наряд. Лицо не пострадало. На шее, груди и руках заметно алели взбухшие длинные царапины от ударов веткой. Ссадины на расквашенных об асфальт коленях, локтях и ладонях бросались в глаза. Довершали устрашающее зрелище болючие лиловые синяки, расцветшие по всему телу от побоев разошедшейся товарки.
«А ты, Степанченко, оказывается, можешь быть человеком и поступать по совести! Хотя… Вероятно, тобой двигали страх и выгода, поэтому не буду расслаблять булки и продолжу обходить тридевятой стороной. Наверно, ты дал мне уйти, чтобы без свидетелей накостылять Виноградовой, которая слишком много знает. Оказывается, Сысоев давно уже нехило так подтекал… Ха! Так тебе и надо, Тимон! Теперь суетись и затыкай рот Камилле, чтобы никто не прохавал, какой ты на самом деле моральный урод!»
Люба тяжело вздохнула, укрыла израненное, ноющее от ударов тело тёплым халатом. Ещё раз посмотрела на себя в зеркало. В отражении печально сгорбилась тоненькая бледнокожая светло-русая девочка с бездонно тоскливыми глазами, в глубине которых скрывалось не по годам много прожитой боли.
«Как это всё неправильно! Почему мне вечно никто не верит? Почему люди подозревают чёрт знает в чём, совершенно не зная меня? В какой из прошлых жизней я так сильно нагрешила?»
Люба, пошатываясь, пошла к кровати, залезла под одеяло и не вылазила вплоть до следующего утра,
