привести в каменный мешок, набитый оружием?
— Напоминаю, — продолжил Гроссу, — сегодня мы должны выяснить подробности её пребывания в замке Серый Кардинал, а также обстоятельства гибели Адриана Мангона-младшего. Отдельной повесткой стоит обвинение тэссы Мангон в государственной измене. И да поможет нам Великая Матерь.
— Да пребудет с вами Северный Волк, — хмуро кивнул Вук. Таня и забыла, какой он на самом деле высокий и большой, а в объемном плаще казался и того больше. От него пахло лесом и снегом, и это было хорошо.
Гроссу открыл дверь, пропуская Таню вперед. Сердце у неё ухнуло в желудок, но она сжала зубы и переступила порог.
За дверью оказалось небольшое помещение со столом посередине. Стены были окрашены в бледно-желтый, в углу примастилась пузатая печь, труба которой уходила в дыру в потолке; жара она не давала, но в допросной хотя бы не было промозгло. Лампы над головой горели ярким твераневым светом — электричество туда, по всей видимости, ещё не провели.
Марисса сидела за столом, прямая, словно жердь. Пальцы её, лишенные любых украшений, были сцеплены на столе. Марисса была одета в чёрное платье с высоким воротом, закрывавшим шею, и двумя рядами матерчатых пуговиц, длинные рукава доходили по середины кистей. Под глазами Мариссы залегли круги, казалось, она долго плакала и вид потому имела несчастный и болезненный. Но стоило ей увидеть Таню, как во взгляде вспыхнул огонь, она подобралась, поджала губы.
Мангон тоже находился в допросной. Он стоял слева от двери, прислонившись к небольшому столику для секретаря и скрестив руки на груди. При виде вновь прибывших он сдержанно их поприветствовал.
— Доброе утро. Спасибо, что пришли.
Мангон подошёл, поздоровался за локоть с Гроссу и Вуком, Тане просто кивнул, но когда они столпились у стола, занимая места, как будто невзначай коснулся пальцами тыльной стороны её руки. Тане стоило больших усилий никак не выдать своих чувств, ни вздохом, ни взглядом. Сохраняя спокойное лицо, она села слева от его биомеханической руки и почти напротив Мариссы. Вук устроился рядом с ней, Гроссу — по правую руку от Мангона, а секретарь занял место за своим небольшим столиком с пишущей машинкой. Он проверил ленту, вставил лист, провернул его с треском, а потом звякнул кареткой, да так громко, что почти все вздрогнули. Секретарь был готов вести протокол.
— Марисса Мангон, урожденная Вольмен, — начал Адриан, — ты обвиняешься в умышленном сговоре с преступной группой мятежников и в частности с их предводителем, так называемым доктором Лекниром, с целью нанесения вреда Илирии и лично генералу и кардиналу Адриану Мангону. Ты также обвиняешься в шпионаже и передаче врагу информации разной степени секретности. В халатном отношении к своим обязанностям жены генерала Илирии, а также в том, что ты косвенно стала причиной гибели наследника дракона.
Таня слушала ледяной голос Мангона, от которого мурашки бежали по предплечьям, и заставляла себя смотреть на Мариссу, хотя до одури хотелось отвести взгляд, уставиться в стол, сбежать в конце концов! Но она смотрела на падение женщины, которая взяла на себя обязательство быть напарницей дракона и предала его, и заставляла себя запоминать каждую минуту.
Марисса старалась держаться. Она высоко подняла голову и сжала губы в упрямую полоску, но руки её едва заметно дрожали, а глаза стали влажными. Иногда Марисса тихо вздыхала, но и в этом вздохе была слышна дрожь.
— Признаёшь ли ты себя виновной в этих преступлениях? — спросил Мангон, и она посмотрела на него с достоинством, граничащим с высокомерием, подняв подбородок и прищурив глаза.
— Я сказала вам это ранее и повторю еще раз: я не виновна.
— Подумай ещё раз. Против тебя ворох улик, — голос его звучал спокойно, устало и почти безразлично. — На этот раз ты не выпутаешься.
— Я не знаю, о чём вы говорите, и виновата перед вами лишь в том, что люблю вас слишком сильно и безмерно вам предана.
Таня едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. Марисса раздражала. Это её высокомерие, и непробиваемая самоуверенность, и благородство, особенно тогда, когда Таня знала, что всё ложь и притворство. Она не могла позволить себе такой наглости, а Марисса не просто могла, она смотрела в глаза и врала, и заявляла свои права.
— Хорошо, — вздохнул Мангон, — пойдём по длинному пути. Расскажи, что случилось в Сером Кардинале?
— В том замке, в который вы меня сослали?
Слова её полнились горечью и обвинением, но Мангон спокойно выдержал несчастный взгляд.
— Именно.
— Что ж, мне выделили удушливо натопленные покои, положили одеяла, пропахшие псиной. Меня практически не выпускали из комнаты, оставив только скучные книги, а кормили… Что ж, меня хотя бы кормили. Я сидела взаперти и только думала, чем так прогневила вас, — Марисса приложила руку к груди, в глазах её блестели слёзы.
— Ложь! — взревел Вук. Таня вполне ожидала, что он вскочит, начнёт кричать, но вождь не был бы вождем, если бы позволял себе истерики. — Комнаты были натоплены, как любит дракон. Еду готовили лучшие наши стряпухи, и это блюда, которые полагаются женщинам на сносях. Книги приносили из драконьей библиотеки. А бродить по холодным коридорам замка вам запретил врач, так что каждое слово…
— Я боюсь его, — тихо проговорила Марисса, цепляясь на локоть адвоката.
— Я прошу удалить с нашей встречи оборотня! — тут же заявил тот. — Он плохо влияет на состояние моей подзащитной.
Мангон бросил на него хищный взгляд, будто только и ждал, чтобы на кого-нибудь накинуться.
— В состоянии вашей подзащитной виновата она одна, дэстор Олэска. И напоминаю, что у нас тут не встреча, а допрос. Итак, Марисса, что же случилось, когда тебя заперли в моем отвратительном родовой замке?
Марисса встретилась с ним глазами, помедлила. Таня, касаясь ногой бедра Мангона, чувствовала, как он напряжён, и тщетно гадала, что он чувствует: зол, раздражён или несчастен от того, что приходится допрашивать его чудесную жену?
— Мне стало плохо. Не знаю, отчего: мне не хватало воздуха, и пространства, а мысли становились чернее день ото дня. Я чувствовала себя покинутой, отверженной. Преданной. Сейчас мои страхи кажутся наивными, знаю. Но тогда, в одиночестве, запертая в четырех стенах…
— Что ты сделала?
— Я вызвала врача, — Марисса вскинулась, поджала губы.
— Какого?
— Я писала Витту Ческу.
— Он подтвердит эти слова?
— Не знаю. Ответа мне не пришло.
— И что ты тогда сделала?
— Я написала другому… врачу.
— И как его зовут?
Таня сжала под столом кулаки. Она знала имя этого врача, имя, которое разрушит доброе имя Мариссы Мангон, имя, несущее с собой такой дурной запах, что отмыться от него будет невозможно.
