открыла было рот, но Олэску положил ей на плечо сухую руку.
— Уверен. Моей подзащитной нужен отдых.
— Что ж, — вздохнул Гроссу, хлопнув себя по коленям. — Допрос на сегодня закончен. Петер, внеси это в протокол. Я сопровожу тэссу Мангон в её камеру…
Мангон поднялся, скользнул металлической рукой по Таниному плечу, призывая уходить. Слева от неё закряхтел Вук, смурной и молчаливый. На него явно давил низкий потолок и каменные стены, а соседство с драконом не давало свободно вздохнуть. Ему не терпелось оказаться под чистым небом в заснеженном поле, скинуть опостылевшую одежду да припустить во весь опор. Засобирался и секретарь: звякнул кареткой, доставая последний лист, оставил росчерк на оставшейся возмутительно белой части, убрал протокол в коричневую папку. Никто не смотрел на Мариссу и адвоката, будто их и не было в комнате.
— Последнее желание!
Таня замерла.
— Последнее желание, — тихо сказала Марисса. — Один разговор наедине.
Мужчины переглянулись, Гроссу пожал плечами.
— По закону тэсса Мангон имеет на это право, она к нему еще не обращалась.
Адриан вздохнул, покачал головой, как будто досадуя, а потом согласился:
— Хорошо, но у меня не так много времени.
Марисса посмотрела на него с насмешкой.
— Мне и не нужно ваше время, дэстор Мангон. Я хочу поговорить с этой, — она кивнула головой в сторону Тани. — Как, говорите, её зовут?
* * *
Таня осталась с Мариссой один на один. Женщина сразу преобразилась: она осмелела, в глазах пропал слезливый блеск, а уголки губ едва поднялись в полуулыбке. В словесных баталиях Мариссе Мангон не было равных, в этом Таня не сомневалась, и сразу отмела идею вступать с ней в схватку на этом поле. Следовало выбрать образ привычный, комфортный, как старое пальто, и сомнений быть не могло: лучше всего у Тани получалось быть собой, девчонкой из спального района на окраине Москвы.
Она пододвинула ногой стул, повернула его спинкой к Мариссе и уселась сверху, устроив руки на перекладине.
— Я рада, что ты сразу решила показать, кто ты на самом деле, — Марисса надменно скривила губы.
— Ты бездарно потратила своё право на личную встречу, — бросила в ответ Таня. — Не Мангон, не отец, не покровитель. Я? Ты серьезно?
Ни одна не обратилась к другой на «вы», никто не стал изображать вежливость. Марисса была одной ногой на плахе, Таня — в лапах Лекнира, за стенами темницы шумел Илибург, извиваясь в предсмертной лихорадке, и никто не хотел ложной дорожелательности.
— Увы, только ты можешь утолить моё любопытство.
— Какая глупость, — Таня в замешательстве потерла лоб. — Эта встреча могла бы дать тебе шанс на спасение, а ты выбрала упражняться на мне в остротах.
— Перестань! — зло оборвала её Марисса. — Нечего строить из себя невинность. Мы обе знаем, что мой муж уже всё решил. Я виновата в его глазах, как бы я ни доказывала обратное. Кто-то напевает ему ночами свои ядовитые песни, отравляет разум, а я сижу в каменном мешке и ничего не могу с этим сделать!
— То есть ты не виновата?
— Ты прекрасно знаешь, что всё, что ты наплела Мангону — наглая ложь. Может быть, этот Лекнир и правда добавил что-то в чай, но вы обвинили в этом меня! Меня, а ведь я носила ребёнка, берегла его больше, чем себя, зная, как опасно носить в чреве дракона. Я пострадала, еле выжила и до сих пор оплакиваю сына, а вы приходите и говорите, что я готовила заговор против мужа, — её голос стал тише и напоминал шипение. — Я и правда не виновна. Меня оклеветали и хотят уничтожить. Представь, какое зло ты сейчас творишь⁈
Это было тяжело. Мысль о том, что она ошиблась, уже посещала Таню. О том, что она неверно поняла Лекнира, что все улики косвенные и ни одну по-настоящему предъявить-то нельзя, а Марисса может из-за этого лишиться всего. Уже лишилась. Но потом Таня вспоминала лицо Лекнира, его самодовольство, и целую папку доносов, написанных красивым почерком Мариссы, а главное с ужасом осознавала, к чему это всё могло привести, и тогда жалость сменяла злость, зудящая, раздражающая, дурная злость.
— Мужчины могут сколько угодно кичиться умом, логикой и независимостью, — продолжала Марисса, — но я-то прекрасно знаю, что она заканчивается ровно перед дверями спальни. Знаю, как идеи вливаются в благодатную почву, мягкую от удовольствия.
Таня не смогла скрыть неприятного удивления:
— Ты считаешь его идиотом! Тебе даже в голову не приходит… О, Матерь.
— Хватит, — в чертах Мариссы снова проступила холодная колкость, — меня начинает раздражать твоя показная благодетель. Ты свалилась будто из неоткуда на наши головы и вдруг стала такой незаменимой для драконов. Оказалась в нашем доме, спасла Адриана от нападения. Пробралась в окно? Смешно. Знаешь, как Адриан тебя называл? «Мой скрытый советник». Большей грязи и представить нельзя.
— Да чтото творится у тебя в голове?
— Что он только нашёл в тебе? — Марисса будто и не слушала её. — Ты посмотри на себя. Короткие волосы, как у потаскухи, белая рыхлая кожа, штаны эти. Не женщина — дряной мальчишка! Неужели мой муж мог променять образованную, благородную, красивую жену на кого-то вроде тебя?
Каждое слово било по Тане, словно камень. Сколько бы она ни храбрилась, внутри всё ещё жила неуверенная в себе девчонка, недостаточно высокая, недостаточно фигуристая, недостаточно красивая, и страдала от собственных несовершенств. Таня тренировала тело, делая его твердым и выносливым, закаляла характер, но замечания о внешности всё равно кислотой разъедали броню уверенности. Ей вдруг захотелось в маленькую библиотеку, в объятия Мангона, чтобы удостовериться, что она может быть желанной. Как хотелось почувствовать под пальцами огонь его кожи!
— Ты придумала его измену и несёшь её, как знамя, — ответила Таня. — Прикрываешь им свои уродства, но если знать, что никакой измены не было, то становится ясно, кто ты на самом деле.
— О, и кто же я? Давай, расскажи мне, девка с улицы, кто такая Марисса Мангон?
— Ты красивая, вне всякого сомнения, и образование у тебя, что надо. Поверь мне, уж знаю я поболее. Ты умеешь носить все эти платья, шали и тряпки, и вести беседы, в которых ты желаешь доброго утра так, что оскорбляешь всех вокруг. Всё так, не спорю. Но внутри, под этими платьями, ты гниёшь. Я верю, что ты любишь Адриана, но годами ты ложилась с ним в постель, мечтая убить. Что с тобой случилось, Марисса? Что заставило тебя так ненавидеть Мангона?
Марисса смотрела, прищурив темные глаза. Она будто вычисляла наиболее уязвимое место, чтобы нанести удар.
— Ты ничего обо мне
