чашках и сливки к ней в белом кувшинчике, а в вазе — печенье с солёной карамелью. Адриан целовал её, много и жадно, а в перерывах рассказывал о далёких песках, золотых пирамидах и сокровищах, что таятся под ними. Он больше не приносил в библиотеку работу — это время он посвящал Тане, будто стремился наверстать упущенное и боялся опоздать.
Вскоре все знали, что малая библиотека в дальнем коридоре Сапфировой башни никогда не бывает открыта. Закрыта она была и в тот вечер.
На ковре валялись скомканные одеяла. Адриан сидел на них, уперевшись спиной в сиденье дивана, и выводил узоры на спине Тани. Он обводил пальцем каждый позвонок и каждую родинку, проводил под лопатками и над шеей. По её коже бежали мурашки, поднимая светлые волоски, и она иногда ёжилась под прикосновениями горячих пальцев.
— Твоя кожа похожа на звёздное молоко, — неожиданно сказал Адриан. — Это первое, о чём я подумал, когда увидел тебя в кабинете Амина.
— Звёздное молоко?
— Да, как в древней легенде про Антолиту, которая была столь прекрасна, что сама Великая Матерь завидовала её красоте. Слышала её? — Таня мотнула головой. — В Антолиту влюбился служитель храма Матери, прекрасный юноша Утон. Он слагал песни и, играя на лире, пел хвалебные оды богине, и говорят, пел столь прекрасно, что иногда звёздной ночью сама Великая Матерь спускалась в храм, чтобы послушать его, — рука Адриана поднялась по спине и легла на белое танино плечо, а большим пальцем же он нежно поглаживал её шею. — Она являлась в наос, обвивалась вокруг центральной статуи и, положив голову на лапы, слушала баллады Утона. Но однажды он не пришёл. Песни его больше не были о величии Драконицы, теперь они посвящались прекрасной Антолите. И Матерь не могла такого стерпеть. Она насылала на девушку болезни, нищету и испытания, но Утон только больше любил её. Больную, уставшую, нищую, он не оставлял её ни на секунду. И однажды Антолита обратилась к Матери и спросила, чем так прогневала её? Что может сделать, чтобы найти прощение? И тогда Матерь явилась ей и велела выдоить всё молоко у коровы, что отмечена во лбу звездой, а молоко вылить в храмовый колодец в знак подношения. Антолита послушалась, нашла такую корову и выдоила первое ведро молока. Но она не знала, что то — звёздная корова, молоко у которой не заканчивается никогда. То был дар фермеру Тону, но это уже другая легенда.
В камине уютно потрескивал огонь. В тот день он был небольшим, ласковым и согревающим, совсем не жгучим. Адриан притянул Таню к груди, накрыл руками, и она откинула голову ему на плечо.
— И что, Антолите удалось выдоить звёздную корову?
— Нет. Это было невозможно. Она приходила каждый день и до ночи доила корову, и таскала ведра молока в храмовый колодец. У неё не было времени видеть Утона, а хозяева коровы и жрецы злились на неё, что она переводит добро. И тогда Великий Дракон, муж Матери, сжалился над ней.
— Подожди, — Таня чуть отстранилась, чтобы видеть лицо Адриана. — У Матери есть муж? Ни разу о таком не слышала. И на двери в твоем замке никаких мужей не было.
— Его там и не может быть. Великий Дракон появился в легендах в тот момент, когда мир стал принадлежать мужчинам. Женщины сначала заняли более низкое положение, а потом стали и вовсе бесправными. Поклоняться богине-женщине стало невозможно, и в легенде появился некий Отец, который исправлял то, что натворила истеричная богиня.
— А на самом деле его не было? — спросила Таня так, будто что-то из легенд могло быть правдой. После встреч с драконицей среди звёзд она бы не удивилась.
— Нет. У драконов нет никакой проблемы с тем, что прародительница всего сущего женского пола. Хотя я склонен думать, что божественность едва ли имеет какое-либо отношение к полу и это всего лишь воплощение высшей воли в определённой форме. Впрочем, я сейчас ударюсь в философие, а это нам совсем не нужно, — Адриан прижался губами к обнаженному плечу Тани.
— И что было дальше? Дракон спас её? Антолита и Утон остались вместе?
— Великий Дракон построил лестницу из лунного света, и по ней Антолита поднялась на небо, где нашла свой покой. Великая Матерь более не могла навредить ей. А на небе до сих пор горят созвездия Антолиты и Звездного Молока. Кстати, в главном храме сохранился колодец, в котором вода немного мутная. Говорят, что это из-за звездного молока, которое до сих пор не иссохло.
— А Утон?
— А Утон до конца дней своих посвящал песни Антолите. Он не вернулся в храм и каждую ночь выходил с лирой под звездное небо, чтобы спеть возлюбленной новые строки.
Таня вздохнула, хотя в горячих объятиях древние сказки казались не такими печальными.
— Да, такие у нас легенды. В основном грустные или жестокие. Зато они красивые. В Сером Кардинале был гобелен, сотканный по этой легенде, но он сгорел, к сожалению.
— По крайней мере, Матерь не заставила девушку принять быка за мужа и родить получеловека-полукорову, — фыркнула Таня.
— Что? Откуда такие дикие идеи?
— О, это мифы моего мира. Я тебе однажды расскажу парочку. Они очень интересные, поверь мне.
— Верю тебе на слово, — усмехнулся Адриан, устраиваясь удобнее и притягивая Таню ближе. Несколько минут он наслаждался тишиной и теплом, а потом шепнул: — Когда ты мне расскажешь, что в коричневой папке, которую ты так стараешься не замечать?
Дыхание обожгло её ухо, и Таня сразу напряглась. Нега слетела, как пыль со страниц, и сна более не было ни в одном глазу. Тяжелая коричневая папка Гетика лежала на столике для корреспонденции рядом с дверью. Таня старалась не смотреть в ту сторону, но чувствовала её присутствие буквально кожей.
— Когда я отдам тебе её, вечер перестанет быть приятным, — тихо сказала она. — Ты начнешь хмурить брови и сжимать губы. Как обычно.
Тени сгустились и протянули холодные щупальца к её беззащитному телу. Захотелось подбросить поленьев в огонь, чем больше, тем лучше, чтобы было жарко, как любил Адриан.
— Что же там такое? Неужели? — он как будто понял. Подобрался, сел ровнее.
— Именно. Там информация о Мариссе. Ну вот, — Таня поднялась, увлекая одно из одеял за собой. Оставаться обнажённой больше не хотелось. — Ты теперь ни о чём другом думать не сможешь?
Адриан сидел перед ней на полу, и отсветы огня ласкали его тёмную кожу. Он мог ещё показаться уязвимым и мягким, но в глазах уже твердел лёд. Тане показалось, она чувствует,
