Неудивительно, что перлы военной мудрости, заложенные в блистательном докладе армянина-полковника, использовались военным плагиатором. Но они сыграли свою службу и в жизни Ивана Христофоровича. Никому не известный советский полковник в годы войны вырос до командующего войсками фронта, закончил ее генералом армии, Героем Советского Союза, кавалером полководческих орденов высшей категории, а спустя несколько лет – в 1955 г. – удостоен был высокой чести, когда стал Маршалом Советского Союза.
Как-то уже в послевоенные годы некоторые маршалы высказали недоумение Георгию Константиновичу, дескать, дорогой товарищ маршал, что это вы себе приписываете доклад, который составил Баграмян? На что полководец ответствовал: «Был очень занят, поэтому вынужден был обратиться к начальнику оперативного отдела подготовить доклад».
Я вернулся к себе в палату, взял какую-то книгу, не слишком вникая в содержание. В этот момент открылась дверь и медсестра сказала, что ко мне пришел какой-то подполковник. Выйдя, я увидел адъютанта маршала Баграмяна. Тот, вежливо извинившись, сказал, что Иван Христофорович просил придти к нему сразу после ужина. Я был приятно удивлен и с нетерпением ждал вечера.
И вот я переступил апартаменты, в которых лечился полководец Второй мировой войны. Он встретил радостно, всплеснул руками и заговорщически зашептал: «Слушай, Ованес, наплевать на решение врачей. Давай еще по бутылочке армянского».
Он разлил душистый дорогой напиток в фужеры, как-то совсем по-мальчишески в два приема выпил и, подмигнув мне, потребовал: «Побыстрей выпивай». На какую-то минуту-другую он задумался, затем неожиданно заговорил, словно это он не продолжает наш предыдущий разговор, а вот только что, буквально за несколько минут до нашей встречи, вел с кем-то диалог. А, может, монолог… на тему, которая его беспокоила всегда… Мне лишь изредка удавалось вставлять свои вопросы или вставлять короткие реплики. Впечатленный его откровенностью (надо сказать, умышленной; о причинах сего говорить не будем), я ловил каждое слово.
«Ты понимаешь, что делается, Никита его заткнул. Правильно сделал. А вот при Брежневе, ты смотри, он снова стал подниматься. А что он сделал в ту войну? Ты посмотри как его защищают… И защищают те, кого он лупил дубиной… Считают, что он один гений и он один выиграл войну. Я видел как он работал в Киеве в начале войны. Да на его совести потеря Киева…
Мне, конечно, приятно, хотя и горько вспоминать как было тяжело нам под Киевом, когда немцы напирали на нас… Я знаю, сейчас об этом говорят, да, это я был автором того знаменитого доклада на декабрьском совещании. И это нормально, когда офицеры-операторы помогают командующему принимать ответственные решения… Но если Сталин лично поручает подготовить доклад, то его должен осмыслить тот человек, которому это поручено. А литературно обработать, наверное, – операторы и военные литсотрудники. Задача командующего заключается в том, чтобы организовать работу штаба округа так, чтобы все его подчиненные работали слаженно и четко. Даже если командующий отсутствует на командном пункте или находится в Москве… Знаешь, что я тебе скажу, он не выполнил требование Сталина и перепоручил подготовку доклада мне. Я, конечно, старался… Но Жуков не мог себе представить, что какой-то задрипанный армянин… скажи правду, ведь так говорят? – чурка… что какой-то задрипанный чурка за каких-то три с половиной года станет командующим войсками фронта, генералом армии, а потом еще и Маршалом Советского Союза.
И он не ожидал… Он даже предвидеть этого не мог. Потому и перепоручал получаемые им задания офицерам-операторам, ссылаясь на то, что чрезвычайно занят, да будучи уверенным, что его никто никогда не обойдет… Сейчас говорят, что этот, с позволения сказать, гениальный стратег был очень и очень занят… Что у него так много было всего, что он даже не мог думать о завтрашней войне… Удивительно. А чем же должен заниматься командующий войсками самого сильного военного округа, как не размышлять о войне? О том, как надо готовить войска к этой войне…
Он не мог представить, что какой-то Баграмян, в годы Первой мировой войны служивший в запасных частях, а затем, в период гражданской войны, служивший комвзвода, да после командиром кавалерийского эскадрона, причем не в Красной, а в Белой армии, станет… э-эх… В Армении, где мне довелось тогда воевать, не было крупных сражений и операций. А когда была установлена там советская власть, я и пошел служить в Красную армию. Но за то, что я был в Белой, меня понизили до комвзвода. Жуков, когда я учился в КУВНАСе, откуда-то об этом узнал и хорошо запомнил, что до декабря 1920 года я был в Белой армии. Знал он и что я хорошо закончил две академии, и то, что был в числе первых выпускников Академии Генштаба, и то, что для учебы меня рекомендовал великий профессор Шапошников… потому-то мне и поручил он дать научное обоснование для того, декабрьского совещания в Москве…
Должен заметить, что мне совершенно не хочется иметь дело с нашими горе-историками… В докладе для Жукова я писал о том, что главная цель – это продолжение и завершение мировой революции, и методом для достижения этой цели являются внезапные сокрушительные наступательные стратегические операции… Я писал о завершении Мировой революции путем агрессивной войны. А что же написали историки?! Что они говорят слушателям военных академий?! Они утверждают, что Жуков в том докладе на совещании планировал одним взмахом отразить агрессию немцев и тут же перейти в решительное наступление. И это-то мои слова?! Но этого не могло быть в тексте, ведь я об этом не писал.
Но если историки такие умные и говорят, что в докладе было написано про отражение агрессии, тогда я хочу спросить наших военных историков и заодно Жукова: почему же генерал армии Жуков не отразил агрессию в 1941 году? Отвечу на этот вопрос, потому что историки высказали дурацкое мнение и это дурацкое мнение подхватил Жуков… Тебе я скажу: тогда, в декабре 1940-го, и вплоть до начала боевых действий никто никогда не думал и, конечно, не говорил, что агрессия Германии против СССР возможна. Потому стратегическая оборона нашей армии не предусматривалась и не планировалась.
Я хорошо помню лекции Бориса Михайловича в Академии Генштаба. Я участвовал во многих закрытых секретных совещаниях, и ни от одного из военачальников не слышал о планах обороны. Только и была речь о том, что мы разгромим врага на его территории. Да что там говорить, об этом свидетельствует и стенограмма декабрьского совещания… Как-то я спросил Георгия Константиновича: «Почему ты тему совещания назвал в своих воспоминаниях, а текст совещания не опубликовал?» …Не опубликовал… Все, что я писал в том докладе, он предложил Сталину и Сталин решил воспользоваться этими предложениями. Можно говорить и о том, что я говорил о стратегических запасах, о господстве авиации в воздухе, о дислокации аэродромов от фронта, – все это было принято, все рекомендации были учтены. Но не все было сделано…»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
