Тут уж я по-настоящему восхитилась графом: вот ведь как ловко воспользовался он моей нечаянной выдумкой! О ломбардцах рассказывал мне мой отец, он же говорил, что часть денег Аламанти хранятся в сокровищницах этих ростовщиков, что одно имя Аламанти, произнесенное при них, сделать может меня богаче иных королей. Но о том, что какой-то бродяга-граф, оказавшийся в загаженной и заполненной таким зловонием, что даже мухи не кружили над ямой, может оказаться равным Аламанти покровителем ломбардцев, я и подумать не могла. Потому решила, что умный граф-пленник подхватил подброшенную ему мысль и теперь пытается использовать ее для спасения своей жизни.
— Ты думаешь, они нас найдут здесь? — спросил Лепорелло у заложника.
— Не сегодня, так завтра. Не завтра — послезавтра. Дело времени. Кончится у тебя чечевица, станешь разбойников своих есть. По одному. И на сколько этого хватит? На месяц? А дальше что? Выйдешь отсюда на простор, там тебя и поймают.
— А тебя уже не будет.
— Нет, — ответил граф. — Меня ты теперь будешь беречь, как собственный глаз. И графиню, которая выдала меня. Потому что мы — единственная ваша надежда на спасение. Если случится что с нами, вам — конец.
— А если не случится?..
После этого вопроса в лощине повисла тишина. Зудел комар над моим ухом — и больше ни звука.
— Если не случится? — повторил вопрос Лепорелло через какое-то время.
— Если не случится… — подал наконец голос и граф. — Если ничего с нами не случится, то и прятаться вам тут нечего и не от кого. Вы выйдете со мной и с графиней из вашего укрытия, отвезете нас в ближайший город, а там и убирайтесь подобру-поздорову.
— Нет, — вмешалась тут в разговор и я. — Они не должны уйти просто так. Они должны получить награду.
— За что? — удивился граф.
— Они ведь работали, — ответила я. — Вы, граф, возьмете на службу Лепорелло, а я — этих двоих.
Удар был точен. Лепорелло ни за что не хотел расставаться со мной, потому, едва только затих мой голос, прокричал:
— Это почему — я с ним, а они — с вами, синьора? Кто вас пленил? Я. Кто украл? Я. Почему теперь они с вами, а не я?
Слова эти говорили о том, что Лепорелло с предложением графа согласен. Остальные должны согласиться тем более.
Однако практичный Лючиано заметил подвох в речи графа:
— Атаман, — сказал он, — я, конечно, человек маленький, но, по-моему, они сговорились надурить нас.
— Как сговорились? — удивился Григорио. — Они ж у нас все время на виду были.
— Не знаю как, но сговорились. Если они все время на виду и мы слышали все, что они говорили, то откуда она взяла, что граф и ломбардцы — одно целое? Ты слышал это? Я — нет. И Лепорелло не слышал. Выходит, никто, кроме нее, не слышал о ломбардцах.
— Так ты выдумала? — удивился, впервые назвав меня на ты, Григорио.
Мне не было страшно, хотя взгляды трех разбойников могли бы показаться кому-то ужасными. Что я теряла, в конце концов? Ну, убьют графа. Меня же не тронут. Ибо боятся гнева моего отца и желают получить от него четверть миллиона. Хотя излишняя изворотливость ума этого чертова Лючиано была неприятной.
— Она знает наш тайный знак! — пришел мне на помощь граф. — Я сказал одно слово, она сказала другое — и мы сразу поняли, кто мы. К тому же я знаю, что графы Аламанти тоже держат деньги свои у ломбардцев. Вот и все вам объяснение.
После этих слов я состроила на лице выражение полного презрения к этим плебеям, возомнившими себя хозяевами жизни Аламанти. Какой-то там загаженный граф заставил их вновь испугаться за свои жалкие жизни — это я увидела по их мордам.
— Графия Аламанти никогда не лжет! — гордо произнесла я. — А ты… — потребовала от Григорио, — извинись.
И разбойник, краснея не то от стыда, не то от обиды, под холодным взглядом атамана опустился на одно колено, склонил голову.
— Ну, что? — донеслось из ямы. — Вы и теперь не вытащите меня из этого дерьма? Мне помыться надо! И отдохнуть.
Лепорелло вздохнул — и приказал разбойникам бросить конец веревки в колодец.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
София теряет отца
1
Мелкая ссора. Будто и незамеченная самими разбойниками, а, по сути, ставшая началом на пути нашего с графом освобождения…
Все дело в том, что Григорио, очутившись на коленях передо мной, почувствовал себя униженным не тем, что опустился на пресловутое колено, а тем, что атаман унизил его в моих глазах. Разбойник почему-то сразу забыл о том, что это именно я потребовала извинений за грубость по отношению ко мне. Последним, что отпечаталось в его глупой голове, было выражение торжества на лице атамана. Потому, получив приказ вытащить графа из ямы, он вскочил с колен с радостью на лице и с полным злобы сердцем.
Вытащить графа из ямы оказалось не так уж и просто. Весельчак изнемог настолько, что ухватиться покрепче за веревку был не в силах, а спускаться в ту мерзость, какой представлялась всем нам яма, никто из разбойников не желал. Хорошо еще, что пришла мне мысль посоветовать графу обвязать себя веревкой за пояс, что тот и сделал, а разбойники начали его тянуть. Втроем, ибо граф был не в силах помочь им снизу.
Вот тут-то и произошло то, что мне показалось результатом всех моих заигрываний с разбойниками, а им — лишь продолжением недавней ссоры…
Когда смердящего и грязного, как черт, графа дотянули до верха ямы, и Лючиано оттолкнул его ногой от края бездны к твердой почве, Григорио неожиданно упал. Да упал так неловко, что левая нога его выскочила вперед и ударила в подошву сапога Лепорелло, стоящего на самом краю ямы.
Атаман закачался, бросив веревку и, балансируя руками, как канатоходец, только чудом не рухнул прямо туда, откуда только что вытащили графа, упал на камни.
Мой вскрик, мат Лючиано и громкие извинения Григорио заглушила ругань Лепорелло:
— Ты это нарочно, мерзавец! Ты хотел меня столкнуть! Ты… — далее понеслась такая брань, что дамам, которые могут прочитать эти строки, следовало бы закрыть глаза и заткнуть уши, но я просто опущу весь этот текст, оставлю в своем сердце, как память о том, что следует говорить с людьми, собирающимся меня убить.
Григорио отскочил от крикуна подальше, вытащил на всякий случай нож. Он попытался оправдаться, несколько раз даже вставил пару слов между криками атамана, поднявшегося, наконец, на ноги и вдруг обнаружившего, что его любимого пистолета, из которого Лепорелло собирался уже пристрелить Григорио, за поясом, где тот обычно был, не оказалось.
— Где пистолет? — взревел Лепорелло, любивший эту вещь больше всего на свете. — Кто взял пистолет?
Разбойники отвечали, что не видели атамановой игрушки.
