— Где пистолет? — взревел Лепорелло, любивший эту вещь больше всего на свете. — Кто взял пистолет?
Разбойники отвечали, что не видели атамановой игрушки.
— Наверное, упал в яму… — предположил Лючиано.
Атаман с омерзением на лице глянул в сторону подземной тюрьмы, и лицо его передернулось от гримасы.
— Эй! — обратился он к графу, усевшемуся на земле и, закрыв глаза, подставившему лицо солнцу, словно его вся эта история с пистолетом не касается. — Эй, тебе говорю! — и ткнул носком сапога в плечо пленника. — Там можно чего-нибудь найти?
— Нет, — ответил, не открывая глаз, граф. — Там дерьма по щиколотку. Если лепешка упадет — и ту не найдешь. Даже если жрать охота. А пистолет… Не, я назад не полезу.
— А если я тебя пристрелю? Прямо здесь?
— Пристрели, — согласился пленник. — Или назад сбрось. А искать тебе пистолет в дерьме я не стану.
Атаман перевел взгляд на разбойников. По лицам их было ясно, что лезть в зловонную яму за пистолетом атамана никто из них не согласен. А вот вступить с ним в схватку готов уже один — Григорио, стоящий по-прежнему с ножом в руке и полусогнув ноги, словно перед прыжком.
Так понял случившееся Лепорелло, но не я. Ибо я еще вечером заметила, что пистолет у атамана стащил Лючиано. В обязанности этого разбойника входила чистка всего оружия, что имелось у разбойников: трех мушкетов, одной аркебузы и атаманова пистолета. Два дня назад он после чистки не стал заряжать оружия порохом и пулями, а вчера слегка отвинтил какую-то штучку у пистолета и не стал завинчивать назад. А вечером вообще вытащил его из-под седла, куда атаман обычно перед сном укладывал пистолет. Куда Лючиано его перепрятал, я не знала, но и выдавать его не собиралась. Тем более, что сам атаман тоже не собирался лезть в яму, оставляя наружи двух совсем, как оказалось, не преданных ему товарищей по оружию.
— Да и хрен с ним! — махнул рукой Лепорелло. — Старье все равно, постоянные осечки. — Обернулся к графу, по-прежнему сидящему в той же позе и жмурящемуся на солнце, сказал: — Иди помойся. А ты, Лючиано, проследи.
Когда разбойник с графом отошли от лагеря, направляясь к той излучине ручья возле большего голыша, что привлек мое внимание в прошлый раз, атаман обратился к молча стоящему с ножом в руке Григорио:
— В чем дело? Ты что — совсем одурел от этой девки?
Я в тот момент не оценила этой фразы. Лишь несколько лет спустя поняла то, что знает каждая женщина: мужчины предугадываемы, мысли их очень просты, надо только уметь правильно видеть и правильно слышать, чтобы правильно оценивать ситуации, возникающие из общения с ними. Лепорелло был мужчиной, но мужчиной умным, знающим и кое-что из того, что знают женщины. Поэтому он сообразил, что Григорио вовсе не хотел убить его из ненависти или личной обиды, а попытался столкнуть его в яму по мгновенному движению души, тут же раскаявшись при этом и, не зная, как сказать атаману, чтобы тот не сердился, вытащил на всякий случай нож. Мужичье, словом…
— Виноват, атаман… — выдавил из себя в ответ Григорио. — Виноват.
Тут бы Лепорелло потребовать, чтобы Григорио слазал в яму за пистолетом — и тот, я думаю, в этот момент согласился бы, но атаман уже будто и забыл об оружии. Он спросил:
— Сыр хоть остался?
Козий мокрый сыр, уложенный на пресные лепешки, которые Григорио готовил внутри сооруженной возле пещеры каменной печи, и прикрытый парой листочков растущей вдоль ручья мяты, был любимым блюдом атамана.
— Кончился, — ответил Григорио. — С сегодняшнего дня будем есть только чечевицу.
— А кто нам должен?
Григорио перечислил имена пастухов, которые задолжали разбойникам сыр, мясо и еще кое-что из продовольствия. При этом ножа из рук он не выпускал и находился от Лепорелло на расстоянии трех шагов — не ближе. Я это понимала, как опасение разбойника, что атаман только делает вид, что простил ему вину, ждет момента, чтобы расквитаться. Мужичье…
— Сходи к Хромому Николо, — сказал Лепорелло. — Он дальше всех от дорог. К тому же не платил нам уже два месяца. Возьми сыр, мясо и соль.
— А вино? — подсказал сразу вспомнивший о своих главных обязанностях в шайке Григорио. Дело в том, что накануне последний бурдюк с вином, вынесенный из пещеры, внезапно лопнул прямо в руках атамана — и все вино вылилось на землю.
— Откуда у Хромого вино? Он его пьет, когда спускается в город. Раз в год.
— А что спросить?
При этих словах нож свой сунул Григорио в кожаный чехол, висящий на поясе. На лице его играла довольная улыбка: атаман простил, можно выйти из этой осточертевшей всем лощины, встретиться с новым человеком, поговорить с ним, поесть свежего мяса и сыра. Что еще было нужно этому человеку? Взгляд, брошенный Григорио на меня, подсказал ответ и на этот вопрос: еще больше, чем свежей и вкусной еды, он хотел меня.
Но и Лепорелло заметил этот взгляд. Атаман разом помрачнел и ответил:
— Нечего специально расспрашивать. Что сам скажет — то и узнай. Не привлекай внимания. Что бы ни случилось в долинах — мы тут ни при чем. Понятно?
— Да, атаман.
— Если спросит про меня, скажи, что был ранен две недели тому назад, лежу у друзей в одном из селений, велел вам ждать: пока выживу или помру.
Положительно, человек этот был по-настоящему умен. Слово о ранении Лепорелло две недели тому назад, брошенное вскользь пастуху, вызовет особое доверие как раз из-за его мимоходности, уже через день разнесется по всем долинам и селениям, заставит солдат переключить внимание на поиск главы разбойников в населенных пунктах, а не в горах. Но главное, с того момента, как его начнут искать в селах и городах, власти поверят в то, что Лепорелло не похищал юной графини Аламанти, сделал это кто-то другой. И еще более главное — это знание будет донесено до ушей графа Аламанти, как общеизвестный, не требующий доказательств факт.
Все это я разом поняла. А Григорио нет.
— Зачем это, атаман? — спросил он. — Мы же хотели продать графиню графу.
— Чтобы продать подороже, — улыбнулся Лепорелло и подмигнул разбойнику.
Объяснение еще более запутало мозги Григорио, но дружеское подмигивание, привычка подчиняться атаману и доверять ему взяли вверх. В конце концов, Григорио и сам рассказывал мне, как Лепорелло не раз спасал шайку благодаря тому, что сразу не объявлял своих планов вслух, а просто требовал, чтобы тот или иной разбойник делал свое дело правильно, не задумываясь.
(Тот недельный опыт жизни в шайке Лепорелло пригодился мне в моей дальнейшей жизни ничуть не меньше, чем годы, проведенные с отцом в его лаборатории. Следя за разбойниками, я училась у Лепорелло умению властвовать над людьми, которые в сущности своей не терпят командиров над собой. Покойный Меркуцио, к примеру, видел в Лепорелло не хозяина над собой, а верного товарища, способного умереть за друга и защитить от любой опасности. Когда же пришла пора выбирать атаману между мной и дружбой, Лепорелло, не задумываясь, убил друга. Чем меня не удивил, впрочем, а вот Меркуцио отправлялся на тот свет потрясенный таковой неблагодарностью.
