Для Григорио атаман был воплощением мудрости. Потому он, судя по их рассказам, которыми разбойники развлекали меня в период между едой и сном, всегда во всех спорах принимал сторону атамана и был всегда согласен выполнить любой его приказ. Григорио шел на выставленные из обоза штыки с улыбкой на устах, ибо был уверен, что в последний момент хитрость атамана пересилит упорство купцов — и обоз будет разграблен без пролития разбойниками и капли крови.
Лючиано атамана боялся. В его рассказах Лепорелло представлялся человеком жестоким до бессмысленности, кровожадным вампиром, готовым уничтожить всех и вся ради грошовой прибыли. Страх этого разбойника перед атаманом подогревался надеждой, что гнев всесильного владыки направлен вне членов шайки и грозит страшной гибелью всем, кроме разбойников. Раб по натуре, Лючиано не доверял в этой жизни никому, потому-то, сам не зная еще об этом, и обрек себя на гибель.)
Григорио коротко поклонился атаману, вынес из пещеры два пустых кожаных лохматых мешка, перекинул их через правое плечо, улыбнулся мне, простился с Лепорелло и со следящим за тем, как граф пытается отмыться в проточной воде Лючиано, ушел вниз по течению ручья.
— Его возьмут солдаты, — сказал мне Лепорелло, когда Григорио исчез за поворотом и кустарником. — Но он не выдаст нас и примет мученическую смерть.
По-видимому, на лице моем было написано все: и гнев, и оторопь, и ненависть к этому человеку, так запросто решающему за кого-то его судьбу. Поэтому он продолжил:
— Вы, графиня, не жалейте его. Это он с виду добрый. А в селе Чинзано он запер в церкви шестнадцать женщин и сколько-то там ребятишек — и сжег всех заживо.
Я кивнула. Об этой страшной истории год назад рассказывали у нас в замке слуги. Отец, которому я сообщила о злодеянии шайки Лепорелло, сказал мне:
— Запомни, София: взбесившийся сброд подобен зверю Апокалипсиса. Никогда не давай власти в руки быдлу. И никогда не давай оружия дикарям. Ты — Аламанти. Ты должна знать, что ты выше всех. Смерть тех несчастных в пылающей церкви есть знак тебе: не поступай сама так никогда. Ибо убивать без нужды и беззащитных — не просто грех, это — клеймо дьявола на челе человека.
Выходит, если верить отцу, на лбу Григорио дьявол запечатлел свой поцелуй…
А Лепорелло между тем продолжил:
— Старший сын Хромого Николо второй месяц, как стал солдатом. Мне об этом сказали в той таверне, откуда я тебя похитил. Григорио не знает об этом. Вот и все объяснение.
— А если Григорио выдаст это место?
— Григорио? — улыбнулся Лепорелло. — Никогда. Для этого он чересчур порядочен.
— Порядочен настолько, что сжег женщин и детей в церкви?
— Порядочен настолько, чтобы не подставлять под солдатские пули вас, синьора София, — объяснил атаман. — Он всегда знал, что рано или поздно его поймают солдаты и повесят. К этому он всегда готов. И не может подозревать, что я знаю о засаде у Хромого Николо.
— Потому что он глупый.
— Да. Потому что он думает желудком, а не головой. Сыра и мяса ему хочется больше, чем желания пораскинуть мозгами и поголодать несколько дней, чтобы спасти свою утробу для более вкусных сыров и более свежего мяса. Он скажет солдатам то, что я ему сейчас сказал, — и солдаты поверят ему. Ибо перед смертью люди не врут. И бросятся искать меня по селам герцогства. А мы два дня обойдемся и чечевицей, чтобы послезавтра спокойно выйти отсюда и направиться в сторону замка Аламанти. Там мы передадим вас вашему отцу, получим деньги. И вы будете вновь свободной и счастливой.
— А граф? — спросила я, поглядывая в сторону, где замерзший от холодной воды граф, дрожа изможденным своим худым телом, грелся на солнышке, сидя на камне под охраной Лючиано.
— Графа мы отпустим, как только выйдем из этой лощины, — ответил атаман. — Связываться с ломбардцами я не собираюсь. Пускай граф сам добирается до солдат и рассказывает ломбардцам о моей милости. В конце концов, двести пятьдесят тысяч золотом — деньги достаточно большие, чтобы не разевать рот на еще двенадцать тысяч, которыми еще придется и делиться, — и добавил. — Да опаснее.
— Значит, ты ломбардцев боишься больше, чем Аламанти?
А за что мне бояться вас, синьора? За причиненные неудобства? Так это — пустяки в сравнении с тем, что я вас верну безутешному родителю, который думает, что с вами случились на дорогах Италии все мыслимые беды, которые могут случиться с девушкой пятнадцати лет без гроша в кармане. Я — человек здравомыслящий. Вас граф любит, вам он обрадуется, меня простит. У ломбардцев же нет в душе ни любви, ни радости, ни прощения. У них один бог — Золотой телец. Как в Библии у предков их.
— И ты думаешь, что Лючиано с тобой согласится? — спросила я, постаравшись, чтобы вопрос прозвучал неожиданно.
— Вы о чем это, синьора?
— О том, чтобы не брать выкупа за графа.
— Лючиано жаден, синьора, это конечно. Но не настолько туп, чтобы связываться с ломбардцами.
Здесь я могла бы с ним и поспорить.
— Жадность — грех абсолютный, — объяснял мне отец, когда мы разбирали сущность семи смертных грехов, о которых так много говорится в Евангелиях. — Человек либо жаден, либо нет. Больше или меньше жадных не бывает. И на эту слабость человеческой души ловятся едва ли не все люди на земле. Ибо бескорыстных слишком мало, чтобы их принимать в расчет.
Выходит, что Лючиано жаден, а Лепорелло бескорыстен? Что-то это не согласуется с малопочтенным занятием атамана разбойников.
— Что ж, посмотрим, — сказала я. — Думаю, Лючиано твое предложение отпустить графа восвояси не обрадует.
— Ну и что? — пожал плечами атаман. — Он сделает так, как велю я.
Этот человек не знал про пистолет, украденный у него Лючиано, а я знала. Он, должно быть, до того привык иметь эту железяку у себя за поясом, что ни на мгновение не усомнился в том, что пистолет с утра был у него на теле и потом случайно выпал в яму. Он был спокоен. А не следовало бы…
2
Григорио не появился, конечно, ни следующим утром, как его ждал Лючиано и делал вид, что ждет Лепорелло, ни к полдню, когда о судьбе разбойника вдруг стал беспокоиться и продолжающий вонять дерьмом граф, который проводил все свободное от еды время в воде и отмокал там, выкинув всю свою одежду и представая предо мной все время в полной своей наготе, весьма заурядной снаружи, спешу отметить.
— Что-то случилось с вашим товарищем, — сказал граф, выбравшись в очередной раз из воды и принявшись стучать зубами, сидя на корточках на солнышке под присмотром все того же Лючиано. — Меня это волнует. Если мои наследники поймают его, они выпытают место вашего укрытия и первыми придут сюда.
