— Он хочет, чтобы ты ее бросил.
— Я сам знаю, чего хочет эта чертова псина! — окрысился на Алексу Ник. — Я не идиот! Хотя ты меня именно за такого и принимаешь! Ты использовала одолжение, чтобы на целый вечер спровадить меня наверх и скрыть все это! — возмущался он, не обращая внимания на ее виноватый вид. — Ты заправская врунья, Алекса! Я, кажется, до сих пор даже не подозревал, как хорошо ты умеешь врать!
От этих слов Алекса перестала ежиться и выпрямилась перед мужем в полный рост:
— Мне пришлось соврать! Я живу с ненавистником животных, которому легче отправить ни в чем не повинных щенков в газовую камеру, чем позволить им гадить в доме!
Ник заскрипел зубами и, не выдержав, ругнулся:
— Даже не пытайся свалить вину на меня, женщина! Ты не спросила разрешения, а просто взяла и привела тайком в мою комнату целую стаю собак! Ты хоть видела, что они там натворили?! И куда делся мой шерстяной оранжевый плед?
Алекса в отчаянии запрокинула голову и издала протяжный вопль.
— Так и знала, что какие-то ничтожные вещички тебе дороже живых существ! Ты как тот тип из «Пиф-паф ой-ой-ой!».[16] Помнишь, он сажал всех детей под замок, чтобы в городе никто не мусорил, не шалил и не безобразничал? Не дай бог, чтобы хоть что-нибудь пошло не так, как он запланировал! Давайте жить в чистоте! Давайте беречь оранжевый плед, как зеницу ока, чтобы он оставался в целости и сохранности!
Ярость Ника грозила вот-вот прорваться наружу. И прорвалась. Сжав кулаки, он издал грозный рык, который, вероятно, очень понравился собачьему выводку, потому что все они вдруг принялись вторить ему и вразнобой подпрыгивать, так что не разобрать было, где чьи лапы, хвосты и туловища.
— «Пиф-паф ой-ой-ой!»? Это ты чокнутая! Это тебя надо посадить в психушку! Сначала врешь мне, потом разоряешь мой дом, потом сравниваешь меня с типом, который мучил детей, — и все потому, что ты ненормальная. Ты боишься взять на себя ответственность и хотя бы извиниться!
Алекса привстала на цыпочки и заглянула мужу в лицо:
— Я хотела, но ты повел себя неразумно.
Ник резко схватил Алексу за плечи, прикрытые какой-то шелковой одежкой, и слегка встряхнул:
— Неразумно?! Я повел себя неразумно?! Я стою посреди ночи в комнате, полной собак, и обсуждаю с тобой дурацкий фильм!
— Он не дурацкий. Почему бы тебе не взять пример с Ральфа Крэмдена из «Молодоженов»?[17] Пусть он крикун и надоеда, зато спас целый собачий приют, когда узнал, что его должны ликвидировать. Почему бы тебе не проявить толику человечности?
— Теперь эти долбаные «Молодожены»! Все, с меня хватит! Ты сейчас же заберешь этих псов, всех до единого, и отведешь обратно в приют, или, Богом клянусь, Алекса, я сам вышвырну их вон!
— Никуда я их не поведу.
— Поведешь!
— Попробуй заставь.
— Попробуй? Заставь?
Собирая жалкие остатки самообладания, Ник вцепился в шелковистый атлас на ее плечах. Пелена перед его глазами наконец исчезла. Он поморгал и взглянул на босые ноги Алексы.
Только теперь до него дошло, что жена стоит перед ним совершенно голая. Ее зеленовато-желтый пеньюар соскользнул с плеч и распахнулся спереди: его кушак незаметно развязался и лежал на полу. Под ним, против ожидания, Ник обнаружил не кружевное белье — разжигатель мужской похоти, — а гораздо более интригующее зрелище.
Боже, до чего же она безупречна!
На этот раз складки материи не скрывали, не искажали бесконечные изгибы ее теплого золотистого тела. Пышные груди Алексы были словно созданы для ласк мужчины, а ее соски оттенка спелой земляники так и манили прикоснуться к ним языком. Ее бедра напоминали не острый костяк в угоду современной моде, а песочные часы, будившие воображение художников древности. Ноги измерялись милями. Лишь крохотный огненно-красный клочок стрингов служил единственной преградой, в которую утыкался его взор.
Слова замерли у него в гортани. Ник поперхнулся, потом с силой выдохнул, словно получил удар под дых. Алекса неприятно щурилась, не желая сдавать позиций в ссоре, но, заметив, как изменилось лицо мужа, притихла. Ник угадал, в какой именно момент она сообразила, что уронила пеньюар. Прочитал в ее глазах осознание собственной наготы, увидел, как округлились от ужаса ее губы за секунду до того, как благоразумие подсказало ей поднять одежду.
И Ник успел за эту секунду принять решение.
Он потянул из ее рук пеньюар, не давая накинуть его, затем наклонился к ней и накрыл ее рот своим. Алекса от потрясения не сопротивлялась, и Ник закрепил успех: быстрым толчком раздвинул ее полные губы и беспрепятственно проник туда, в ее гладкий, женственный, теплый рот. Одурманенный ее вкусом, он бешено вращал языком вокруг ее языка, понуждая Алексу ответить тем же.
И она ответила.
Еще как ответила!
Как накрепко запертая дверь распахивается от резкого пинка, так дало трещину и их самообладание. Ник почти наяву услышал треск разрушаемых барьеров. Алекса жадно упивалась им, все настойчивее заявляя о своих требованиях. Наконец она издала глухой ненасытный стон, и Ник в ответ притиснул ее к стене, откликаясь на каждый толчок ее языка. Сильно выгнувшись, Алекса обхватила мужа за шею, ее вздернутые груди недвусмысленно умоляли его воспользоваться предложением. Ее запах дурманил, кружил ему голову. Он накрыл ладонями ее груди, потер пальцами тугие соски. Нагота Алексы, ее мягкая плоть, ее вкус доводили его до безумия. Где-то у самых ног бесновались собаки, но их сумасшедший лай не мог перекрыть рев его разбушевавшейся крови.
Он прервал поцелуй — и тут же вонзился зубами в нежную кожу ее шеи. Алекса содрогнулась всем телом, и Ник, удовлетворенно шепча, наклонил голову еще ниже, к ее груди, щекоча языком и нежно покусывая сосок, а Алекса, придавленная к стене, корчилась от удовольствия, подбадривая его к более активным действиям. Он взял в рот ее земляничный сосок и начал его посасывать, а руками сжал ягодицы Алексы, так что ее бедра сами собой приподнялись, раздвинулись, обнажая упругую, пульсирующую, призывно отверстую щель.
— Ник, я…
— Только не проси, чтобы я прекратил.
Он поднял голову и посмотрел на нее. Груди Алексы лоснились от его ласк, соски напряглись и отвердели, живот подрагивал. Из разбухших губ вырывались частые хриплые вздохи, глаза подернулись глубокой синей дымкой. Он ждал ее ответа всего секунду, какой-то миг — и целое столетие.
— Не прекращай.
Ник нагнул голову и поцеловал жену. Он терзал ее губы так, словно был узником, а Алекса воплощала для него утерянный вкус свободы. Он чувствовал, что уже тонет в омуте ее тела, как вдруг…
