— Я не хочу, чтобы ты посещала подобные лекции, — строго объявила Беата, — а также митинги радикалов, если ты там бываешь. Кроме того, ты должна быть осторожнее в своих высказываниях о политике Гитлера.
— Неужели ты согласна с ним, мама? — потрясенно прошептала Амадея.
— Нет.
Беата вдруг ощутила, что ее голова наконец стала ясной, а мысли четкими. Разговор с Амадеей все больше ее увлекал. Удивительно умная девочка! Она напомнила Беате о ее собственной юности, о ее пытливости и страсти к философии и политическим дискуссиям. Когда-то Беата могла часами спорить с братьями и их друзьями. А вот Амадее было не с кем, кроме матери, поговорить о подобных вещах.
— Пойми, быть в открытой оппозиции очень опасно. Гитлер проводит идеи антисемитизма. Но даже в твоем возрасте ты можешь привлечь нежелательное внимание своими резкими высказываниями, а это плохо кончится.
Амадея видела, что мать не шутит, но все же рассказала, как омерзительно поступили нацисты, когда жгли книги на улицах. Ей многое не нравилось из того, что она видела и слышала, хотя ее мать, как казалось Амадее, ни на что не обращала внимания.
— А почему они жгли книги? — озадаченно вмешалась Дафна.
— Потому что они пытаются унизить и запугать людей, — пояснила Амадея. — И посылают евреев в исправительно-трудовые лагеря. В прошлом году, в мой день рождения, нацисты запретили покупателям ходить в еврейские магазины.
— Из-за тебя? — окончательно растерялась девочка.
— Нет, это просто совпадение, — улыбнулась старшая сестра, — но все же подло так поступать.
— А разве евреи отличаются от остальных людей? — заинтересовалась Дафна, и Амадея возмущенно фыркнула:
— Конечно, нет! Как ты можешь говорить такое?
— А моя учительница сказала, что у евреев есть хвосты, — наивно заметила девочка. Мать с сестрой в ужасе переглянулись.
— Это неправда, — объяснила Дафне Беата, гадая, стоит ли признаться детям, что она еврейка. Но у нее не хватило храбрости. Столько лет она была католичкой. Беата слышала разговоры о том, что нацисты преследуют только бедных евреев, бродяг и воров — не таких, как ее родные. Нацисты собирались очистить Германию от преступных элементов. У них никогда не поднимутся руки на порядочных граждан. Беата была в этом уверена. И все же она не решалась рассказать детям о своем происхождении.
В этот вечер за столом долго велись интересные беседы, и семья засиделась допоздна. Беата и не подозревала, что Амадея так увлечена политикой и настолько независима в своих суждениях. Для нее стали открытием и религиозные искания дочери, которые Беата находила куда более тревожащими, чем радикальные настроения. Насколько сильно повлияли на дочь лекции и взгляды Эдит Штайн? Или, что еще хуже, тот факт, что Штайн стала монахиней. Не говоря уже о поступке старшей сестры лучшей подруги Амадеи. Подобные вещи безотказно действуют на молоденьких девушек. Все вместе складывалось в мозаику жизни, которой Беата для своей дочери не хотела. Но сама она за последние несколько лет приложила слишком мало усилий, чтобы качнуть чашу весов в другую сторону: никуда не выезжала, не имела друзей, не видела никого, кроме Добиньи, да и тех крайне редко. Все одиннадцать лет супружеской жизни все свое время она посвящала Антуану и детям. После его смерти стала затворницей. Беата и сейчас не хотела и не видела способа что-то менять, но по крайней мере она могла бы уделять больше внимания тому, что творится в мире. Амадея была куда лучше осведомлена о происходящем в стране, и Беата боялась, что она открыто высказывает свое мнение о нацистах и их политике. Назавтра, когда Амадея уходила в школу, мать еще раз посоветовала ей быть осторожнее. Несогласие с нацистами жестоко каралось, и вряд ли власти сделают скидку на возраст девочки.
На следующей неделе Беата снова пришла в синагогу. Она не хотела ждать еще год до новой встречи с матерью. На этот раз она специально села сзади, и необходимости поднимать вуаль не было: мать сразу узнала ее. После службы Беата сунула ей в руку крохотный листок бумаги с адресом и номером телефона. Едва Моника сжала пальцы, как Беата отступила и торопливо исчезла в толпе. Теперь оставалось только молиться, чтобы мать набралась храбрости позвонить. Беата отчаянно хотела увидеть ее, обнять, поговорить с ней. И самое главное — познакомить с внучками. Два дня прошли в мучительном ожидании. И когда зазвонил телефон, именно Амадея по случайному совпадению подняла трубку. Они только что встали из-за стола после ужина, и Беата предложила Дафне поиграть в настольные игры. Амадея заметила, что в последнее время мать изменилась: она стала больше общаться с ними и пыталась выйти из бесконечной депрессии.
— Тебе звонят, — окликнула она мать.
— Кто? — спросила Беата, неожиданно забыв, чьего звонка она так ждала, и предположив, что это Вероника, которая уже несколько месяцев упрашивала Беату сшить ей платье для рождественского бала. Вероника считала, что работа поможет Беате скорее прийти в себя. Но Беата не брала иголку в руки с самой смерти Антуана, если не считать тех нескольких случаев, когда она мастерила что-нибудь простенькое для девочек. Ее больше не интересовали ни вечерние, ни бальные наряды. Да и в деньгах Беата теперь не нуждалась.
— Дама не назвалась, — объяснила Амадея, уводя Дафну наверх.
Беата взяла трубку.
— Алло?
Дыхание у нее перехватило при первых же звуках такого знакомого голоса. За эти годы он совсем не изменился.
— Беата? — прошептала Моника, боясь, что ее подслушают. Якоба не было дома, но все в доме знали, что ей не позволено говорить с дочерью. Она мертва, и этим все сказано.
— О Господи! Спасибо, что позвонила. Ты была такой красивой в синагоге! Все такая же, как прежде.
Обе знали, что семнадцать лет способны состарить кого угодно. Но для Беаты мать по-прежнему была молодой.
— А ты выглядела такой печальной. Ты здорова? Все в порядке?
— Антуан умер.
— Мне очень жаль.
Похоже, мать говорила искренне. Ее встревожило, что дочь походила на тень прежней Беаты. Именно поэтому она позвонила. Что бы там ни твердил Якоб, мать не может отвернуться от попавшей в беду дочери.
— Когда?
— Шесть лет назад. У меня две чудесные девочки, Амадея и Дафна.
— Они похожи на тебя? — спросила мать, и Беата почувствовала, что она улыбается.
— Младшая. Старшая — копия отца. Мама, ты хотела бы их увидеть?
Последовало бесконечное молчание. Наконец мать устало вздохнула: очевидно, и ее последнее время не баловала жизнь.
— Очень.
— О, я так рада! — совсем по-детски воскликнула Беата. — Когда ты хочешь прийти?
