Еще несколько минут лицо продолжало ломать и корежить, но боль становилась менее отчаянной и пронзительной. Вскоре она ушла совсем, оставив на память о себе лишь тупое покалыванье бесчисленного множества иззубренных игл об потерявшую чувствительность кожу.
Когда исчезла сводящая с ума боль, Леший пришел в чувство и огляделся. Первое, на что он обратил внимание, - низко нависшее над землей, по-зимнему блеклое солнце, неподвижно застывшее в зените, тщетно пытающееся согреть погрузившийся в снежную пелену мир. Он напряг память, пытаясь вспомнить, кто он, где он?
Ответов было множество, они роились в голове, толкались, пихались локтями, стремясь поскорее явить себя миру. Но не было среди бесчисленного их множества единственно верного, которого он так жаждал найти. В его мозгу словно поселилось сразу несколько человек. И каждый старался перекричать конкурентов, стремясь погромче заявить о себе, высказать претензию на право обладания тусклым и заснеженным миром, в котором очутился Леший.
Леший боролся, пытаясь разогнать череду призрачных воспоминаний, принадлежащих другой реальности, миру, раскинувшемуся за мерцающей пеленой аномалии, в нескольких шагах от которой он валялся в снегу, безумными глазами таращась в небо. Поток призрачных воспоминаний был сильнее. То и дело в мозгу всплывали картинки иных, прожитых им жизней, которые объединяло, одно, - ранняя смерть главного действующего персонажа. И каждый из призрачных героев отчаянно кричал в голове, - это мой мир, а все остальные просто тени, призраки, которых никогда не было.
С каждой секундой хор призрачных голосов становился все громче и настойчивее. Голова Лешего распухла от мучительной боли, готовая в любой момент взорваться мириадом осколков, каждому из которых будет плевать на то, кому данный осколок принадлежит. Боль становилась все пронзительней, и катавшийся по снегу, обхвативший страдающую голову руками Леший, в глубине души сожалел о боли обмороженного лица, оказавшийся ничем по сравнению с болью поселившийся в мозгу. И нет сил, унять эту боль, оставалось только бороться до конца, не дать голове взорваться мириадом осколков, в равной степени поделенных на всех кандидатов, на право обладанием его разумом.
Поделенный многократно на части, но по-прежнему заточенный в одну оболочку, разделить которую поселившиеся в мозгу призраки, бессильны, он только внешне останется человеком. На деле же превратится в растение, безжизненное и беспомощное, которое не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой. Постепенно тело умрет, а затем угаснет и разум, поделенный на части бесплотными призраками. И лишь отощавший за зиму, голодный лесной зверь, обнаружив застывший на стылой земле окоченевший труп, возблагодарит небеса и неведомого звериного бога за столь щедрый подарок в голодное зимнее время, в несколько десятков, пусть и порядком подмороженного, но невероятно вкусного человеческого мяса. Чавканье и урчание зверя будет звучать последней песнью для погибшего человека и его бессмертной души, бесславно сгинувшей из-за проклятых призраков.
Справляться с раздирающей мозг болью становилось все труднее, он чувствовал, что сходит с ума. Еще чуть-чуть и все будет кончено и для него, и для яростно дерущихся в мозгу теней. Нужно что-то, что встряхнуло бы тело, дало необходимый импульс, чтобы разум заработал в нужном направлении, унял бушующую в нем бурю. Должно случиться чудо, или что-то сродни чуду, только это могло спасти Лешего.
Когда Леший был готов сдаться, прекратить бороться с тенями призраков, и замереть, безжизненно распластавшись на снегу, чудо свершилось! В очередной раз перевернувшись, он напоролся в снегу на какой-то предмет, резкой болью отозвавшийся в боку, заставивший на пару секунд позабыть о терзающей разум боли. Этих секунд хватило, чтобы извлечь из снега причинивший боль предмет и разглядеть его при свете тусклого, зимнего солнца.
Это была «чекушка», порожняя водочная бутылка емкостью 250 грамм. Он даже прочитал название: «Водка Русская». Еще несколько бесконечно долгих мгновений он продолжал таращиться на нее, чувствуя, как приходит понимание, и все становится на свои места, делаясь простым и понятным. Он чувствовал, как уходит из головы угнездившаяся там боль, а призраки, недовольно ворча и огрызаясь, прячутся в потаенных уголках сознания, грозясь оттуда, и обещая вернуться.
Но он не боялся их угроз. Он снова стал человеком, знал, кто он, откуда, и зачем здесь. Знал и кто эти призраки, минуту назад ведшие с ним жестокое сражение за право обладания разумом. Он Лешка Халявин, или Леший, как звали его друзья и сослуживцы когда-то давным-давно, еще в прошлой жизни. Оставшейся далеко позади, за незримой чертой оставленной в душе проклятой аномалией, из которой он чудом сумел выбраться, едва не поплатившись за это рассудком и жизнью.
Пошатываясь, Леший поднялся на ноги и осмотрелся. Все окончательно стало на свои места. Это то самое место, куда он пришел перед тем, как нырнуть в аномалию на поиски отца. И поднятая из снега порожняя чекушка, была той самой, что он осушил для поднятия духа перед тем, как шагнуть за запретную черту. Кто знает, быть может благодаря тому, что был, не совсем разумен, находясь под воздействием алкоголя, он и вернулся обратно, на то самое место, откуда сделал роковой шаг. Где его вновь поджидала стеклянная спасительница, чтобы снова помочь, на этот раз с возвращением в реальный мир.
Он вернулся домой, в то место, откуда и убыл, вот только время было иным. Тогда на дворе было лето, вокруг расстилалась бескрайняя зелень трав, разукрашенная разноцветьем грибов, спелой красотой ягод не тронутых людьми. Которых никогда не было здесь по причине того, что невозможно перебраться сюда через гнилое болото летом. Если не знать секретной тропы через болото, секрет, передаваемый из поколения в поколение.
Леший знал потайную тропу. По крайней мере, тогда, раньше. Но сейчас, будь на дворе лето, вряд ли бы рискнул лезть в болото, поскольку в мозгу изрядно похозяйничали с таким трудом усмиренные призраки. Подарок от аномалии, из которой чудом удалось выбраться. Он был уверен, что позже, когда окончательно вернет власть над рассудком, вспомнит в мельчайших подробностях и потайную тропу, и сможет вернуться сюда вновь, если возникнет такое желание.
Сейчас же проход через болото был не нужен. На дворе была зима, все вокруг замерзло и укрылось белым, пушистым покрывалом. Каждый был волен гулять по болоту хоть вдоль, хоть поперек, не опасаясь оказаться в трясине. Вот только вряд ли найдется много желающих шастать зимой по запретному болоту, даже без риска провалиться в трясину, и сгинуть в непроглядной пучине. Риск провалиться исчез до наступления весны, но появлялась вероятность быть съеденным оголодавшим зверьем. В это время года готовым сожрать все, что шевелится, и не шевелится, если это хоть как-то напоминает по вкусу мясо, и не важно, какого оно происхождения, животного, или человеческого. Зимой зверье, мучимое голодом, отваживалось заходить даже на окраину деревни, воруя скот, домашнюю птицу, или человеческих любимцев, загулявшим по неотложным собачьим, а чаще кошачьим делам и делишкам. И даже угроза попасть в засаду и быть убитыми, не останавливала их в движении к мясу, куда их неудержимо, и безжалостно гнал голод.
