какие-то женские голоса, а ведущий подбежал к Филиппу и с необычайно милым выражением лица то ли просился на руки, то ли просил прощения. Какая-то женщина в одежде эпохи 60-х подошла к Филиппу, взяла ребенка на руки и пошла вслед за детьми, которые убегали куда-то вдаль. Она шла за ними и все еще звала кого-то по имени: «Гера! Лера!», а звонок продолжал объявлять конец уроков… или конец перемены… или момент пробуждения?
Сочный женский голос все еще продолжал звать Геру с Лерой, когда замолк звонок. Филипп продолжал лежать с закрытыми глазами, до конца осознавая все, что сейчас произошло. Кто-то из отдыхавших звал девочек, которые, видимо, ушли куда-то и забыли об обещании сразу отзываться на зов. А звонок — неужели то был его телефон? «Я же не ставил будильник… А который час?» — поинтересовался Филипп и заставил себя открыть глаза и приподняться в постели. Телефон лежал на столе, и ему пришлось встать и подойти к нему неуверенными шагами.
«Четвертый час», — уточнил Филипп и увидел пропущенный звонок. В тишине комнаты он буквально слышал удары своего сердца, которое почувствовало некую тревогу, и какое-то время не мог выйти из ступора. А потом вдруг что-то подтолкнуло его, и он решил ответить на пропущенный звонок от Аарона, но опоздал: Аарон уже сам ему звонил. Филипп ответил.
— Привет, Аарон, как дела? — спросил он, пытаясь скрыть беспокойство.
— Привет, дядя Филипп, — ответил тот на другом конце линии. Могло показаться, будто он не спешил продолжать разговор. На самом деле же он пытался подобрать слова, чтобы начать говорить. Когда несколько минут тому назад он звонил Филиппу, он был готов к диалогу, пусть даже и сомневался в том, что начинать его нужно было именно так, а не иначе. Сейчас же он вновь пытался собрать разлетевшиеся слова. Филипп помог ему, начав первым.
— Что-то произошло? У вас что-то не так? — спросил он, но в ответ услышал лишь глубокое дыхание.
— Тут… тут неприятность одна произошла, — начал Аарон. — Сегодня утром у нас была очередная встреча с нашим режиссером. Мы работали, все шло своим обычным ходом, но в какой-то момент Ариадна стала с ним спорить на тему ее характера. Ариадна говорила очень уверенно, как-то даже напирала на него, отстаивая свою точку зрения. Да, она была права в своем отношении к своему образу, но в какой-то момент она взяла и открытым текстом сказала ему, что, мол, все равно играть мы будем так, как хотим…
Филиппу казалось, что его пульс перебивал голос в трубке. Он готовился к самому неприятному.
— …и, казалось бы, все могло обойтись, но она зачем-то обмолвилась о наших репетициях. Она сказала примерно следующее: «Есть люди поспособнее, чем вы, которые чувствуют все ногами и ощущают на пальцах. У них мы учимся, а не у вас».
Филипп, который все это время старался его не перебивать, все же спросил:
— Она так и сказала? В принципе, так можно сказать о любом более-менее знаменитом театральном деятеле… Подожди… Нет — она что, назвала мое имя?!
— К счастью, обошлось без имени. Но вот Пан…
— Что — Пан?
— Он ляпнул что-то вроде «Мы консультируемся с одним толковым режиссером, который нам здорово помог».
Филипп молчал. Ему показалось, что сказка очень скоро закончится, но главным ее героям не суждено будет жить долго и счастливо.
— Ты скажи: там был скандал или что?
— Не совсем. Режиссер вдруг замолчал, потом начал задыхаться, вспотел, принялся менять позу, а потом схватил свои бумаги и чуть ли не выбежал из зала. Мы не то, чтобы испугались… хотя нет, мы испугались. Мы немного посидели в зале, после вышли. Проходя мимо кафедры, мы увидели, что он развалился в кресле, а вокруг него суетились все, кто в тот момент там оказался.
Филипп чувствовал напряжение и тревогу в голосе Аарона и понимал, что это было не все, о чем он хотел рассказать.
— Давай же, успокойся, скажи все, что хочешь сказать, — в свою очередь пытался он успокоить его.
— Жопа в том, что мы знали о его астме, но не знали, что ее может усугубить нервный стресс. А режиссеру стрессов и так хватает. Он живет вместе со своей престарелой матерью, с которой проводит практически все свое время, не считая наших занятий. Он может и хороший человек, но слабый педагог. Из-за этого все предпочитают не иметь с ним дело, вследствие чего он берет все, что только сможет ухватить, как, например, наш курс. Ну а как за ним что-то закрепляется, так он и забывает об этом… Да, видимо материальные заботы его совсем поглотили. А мы, фактически, напомнили ему о его несостоятельности…
— А мы, фактически, захотели его лишить последней уверенности в этой жизни! — вдруг вспылил Филипп и машинально дал отбой.
Он захотел было разбить телефон об стену, но сдержался и, сжав телефон в кулаке, через пару секунд выплеснул энергию громко рявкнув, словно зверь. Он опустился на кровать, оперся локтями в колени и закрыл лицо руками. В темноте его сознания то всплывал Аарон с просьбой создать театр, то пилами зубов скалился и трясся от злобы маленький черно-белый мальчик с бездонными глазами, то медленно открывалась дверь, обнажая черную глубину его ванной комнаты, и через все это он слышал звонкие голоса только что вернувшихся Геры и Леры, которые прекрасно дополняли эту абсурдную картину. В его сознании возник и снова погас лик отца, и в эту самую секунду раздался звонок телефона в его номере. Звонил лично Томас и интересовался все ли в порядке и не нужно ли ему чего.
— Нет-нет, все в порядке. Что, крик? Нет-нет, дорогой, это я чихнул так громко, — оправдывался он. — Да-да, я не против пообедать в районе шести.
Он положил трубку и решил снова перезвонить, но не Томасу, а Аарону. Когда тот ответил, Филипп извинился за то, что вспылил.
— Да нет, все в порядке. Мы заслужили.
«Мы». Он говорит от имени коллектива, он болеет за него, но есть
