меня.
— Очень жаль, потому что мне нужно тебе кое-что сказать, — говорю я, не сбавляя шага, пока перехожу улицу и выхожу на ее газон.
— Джаспер, — предупреждает Стелла.
— Стелла, — огрызаюсь я с той же упертостью. — Все это было не в одну сторону. Ты тоже не раз бросалась грязью. Думаю, тебе нравится со мной ругаться, потому что так проще спрятать настоящие чувства.
— И какие же? — спрашивает она насмешливо.
— Я тебя люблю, Стелла. И если отбросить всю мелочь, что между нами была, ты поймешь, что любишь меня тоже.
Она аккуратно ставит рамку на одно из кресел на крыльце, потом бросает сверху одежду. На ней лишь пушистые зимние сапоги и моя футболка.
Сначала мне кажется, что она бросилась ко мне, но она останавливается у края тротуара, наклоняется к заснеженному газону, собирает снег в ладони, лепит ком и запускает его мне в голову.
В последний миг я пригибаюсь.
Я и представить себе не мог, что она устроит снежную битву из ничего.
— Ты промахнулась, — выкрикиваю я. Стоит ли мне так подначивать ее? Скорее всего, нет. Но я понял одно, пока Стелла готова стоять и спорить, у нас есть шанс. Когда она замыкается и уходит в себя, вот тогда я теряюсь.
Я слишком увлечен тем, что она не попала, и пропускаю следующий удар. Снежок прилетает прямо мне в грудь. В голую грудь.
Он слеплен плотно, так что не разваливается при ударе, а я стою полураздетый и чувствую каждую ледяную крошку.
— Черт возьми, Стелла, — я тру ноющую грудь. — Больно же.
— И отлично, — огрызается она и тянется за новой горстью снега.
Она снова швыряет снежок в мою сторону, но теперь я готов и пригибаюсь.
Прикрывая лицо руками, я понемногу подбираюсь к ней.
— Можешь перестать кидаться снегом, чтобы мы поговорили?
— Нет, — она тянется к земле за новой порцией. И, понимая, что в этот миг она безоружна, я действую.
Я бросаюсь к ней и подхватываю ее на руки. Она брыкается и извивается, как скользкий угорь, пытаясь вырваться.
Она со всего размаха бьет меня сапогом по голени, и я выпускаю ее, потому что начинаю заваливаться вперед. Если я когда-то переживал, что Стелла живет в городе одна, то теперь, глядя на ее приемы самозащиты, ясно — бояться мне нечего.
В последний момент я хватаю ее, притягивая к себе, чтобы она не рухнула на землю.
Мы падаем в снег одной кучей: моя голая спина врезается в ледяную корку, а тело Стеллы накрывает мою грудь. Я должен бы чувствовать холод, но ничего этого нет. Сейчас мне важно лишь одно — объясниться со Стеллой.
Ее руки, ледяные после снега, упираются мне в грудь, и я накрываю их своими ладонями — и чтобы согреть, и чтобы удержать ее рядом хоть на мгновение дольше.
— Пожалуйста, Стелл, — я сжимаю ее руку.
Я видел, какими мы можем быть, — те редкие мгновения, когда она опускает щит, и между нами творится чистая магия. Я хочу этого. Хочу ее. На всю жизнь.
Но что, если она не сможет меня простить?
Глаза наполняются слезами, эмоции накрывают так резко, что я понимаю — это может быть конец. Она может поставить точку, а я… я никогда ее не отпущу.
Она делает дрожащий вдох. Лицо смягчается, когда она смотрит на меня, лежащего в снегу.
— Я не хотел причинять тебе боль. Я вел себя глупо и по-детски. Это не оправдывает то, что я сделал, но это правда. Я тебя люблю, Стелла. Я всегда тебя любил.
Она качает головой. Тяжелые слезы собираются у нее на ресницах.
— Я тебя ненавижу, Джаспер, — шепчет она. Но в словах нет злости, только горечь. — Я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня хотеть тебя и снова причинил боль.
Я отпускаю ее запястья, и она откидывается на пятки, отстраняясь от меня.
Я поднимаюсь, не отводя от нее взгляда.
— Пожалуйста, Стелл. Прости. Я не хочу с тобой ругаться. Никогда не хотел.
Она поднимается молча, стряхивает снег с ног, возвращается на крыльцо, собирает свои вещи и уходит в дом.
Я остаюсь сидеть еще минуту. Холода я больше не чувствую. Все будто онемело.
Через какое-то время я встаю и иду обратно через улицу к своему дому.
Когда миссис Питерсон с конца улицы проходит мимо со своим корги Уилсоном, у меня уже не остается сил стыдиться вида, в котором я нахожусь. Похоже, у нее хватает такта не задавать вопросов.
Дома Джунипер сидит в гостиной и смотрит телевизор.
— Что с тобой случилось? — спрашивает она, уставившись на огромное красное пятно у меня на груди, туда, куда Стелла угодила снежком.
— Стелла Сент-Джеймс.
Она натянуто улыбается. Этого достаточно.
24
Стелла
— Джаспер не придет на твою свадьбу, — выпаливаю я, едва переступив порог.
Я цепляюсь за злость, потому что если позволю себе загрустить, то тут же помчусь обратно через улицу и разрыдаюсь у Джаспера на руках. Как он смотрел на меня. Как будто его пронзило, когда я сказала, что ненавижу его.
Я надеялась, что мне полегчает, но боль в груди даже не ослабла.
— Ты серьезно? — вскрикивает Сейди, размахивая руками возле головы. — Боже. Нам придется переделывать всю рассадку.
Я валюсь на диван.
Я промерзла и вся мокрая, на мне футболка Джаспера после нашей снежной перепалки, так что я стаскиваю плед с подлокотника и кутаюсь в него.
Стоит ли мне вообще переживать из-за рисунка четырнадцатилетней давности, который, к тому же, не так уж хорош, как мне казалось?
Наверное, нет.
Но дело не в рисунке. Дело в том, как жестоко Джаспер себя повел. И в том, что его мнение, хотела я того или нет, определило, как я вижу себя как художницу. В двенадцать лет, когда чувство собственного достоинства хрупкое, едва формируется, и чаще всего зависит от сверстников, которые сами пытаются понять, кто они.
Этот момент с Джаспером и моим рисунком, нравится мне или нет, стал одним из тех воспоминаний, которые остаются навсегда.
Как и тот, где Джаспер касается меня в первый раз, голый, медленный, осторожный.
Черт. Как все так быстро покатилось под откос?
По щекам снова бегут слезы.
— О, Стелла, — Сейди обнимает меня. — Ничего, мы разберемся с этой рассадкой.
— Дело не в этом, — рыдаю я. — Сейди, я говорю это с любовью, но мне плевать на вашу рассадку. Мы с Джаспером поссорились. И… мы переспали. Это
