Читаем без скачивания Лесной фронт. Благими намерениями… - Алексей Замковой

Вырвав нужные листы, он отдал тетрадь Селиванову.

— Ну, молодцы, шо вернулись с уловом. Сейчас отдохните, а ты, Алексий, зайди ко мне вечером.

Подождав пока бойцы удалятся, я сказал:

— Погоди, Митрофаныч. Дело у меня есть…

И я принялся рассказывать о своем разговоре с Кожешихой в Сенном. Лишь только начал – Митрофаныч нахмурился. Понятно, что моя самодеятельность ему не понравилась. Но слушал внимательно, не перебивая.

— Понимаешь, Митрофаныч? Один из тех двоих, что прикрывали наш отход – жив! — подытожил я. — Вытаскивать надо парня.

— Садись, Алексий, — командир сел сам и указал на место рядом с собой. — То, шо ты ходил в Сенное – я этого одобрить не могу. Ты и сам знаешь. Ну, раз все благополучно закончилось – и слава Богу. Только вытаскивать никого мы не будем…

— Как не будем? — не выдержал я. — Он ведь в плен попал, нас прикрывая!

— Я тебе не буду говорить про то, шо мы не знаем жив ли он еще. Не буду говорить, шо мы не знаем, куда его повезли. Ты и сам все это знаешь. — Митрофаныч, видя, что я собираюсь его перебить, поднял руку. — Ты послушай меня. Был у нас подпоручик один. Евстахий Федорович Бурунов, как сейчас помню. Геройский парень! И солдатикам своим, как другие, морду по пустякам не бил. Так вот, мы тогда в каком-то, Богом забытом, селе на Херсонщине. Малым числом стояли – одно название, шо рота, а на деле и полсотни не набиралось. И на рассвете налетели какие-то бандиты. Много их тогда по тем краям ошивалось… Да… Сотни две их было, да конные, да с пулеметами… а мы – по хатам все. Так штабс-капитан наш, будь его благородие неладно, скомандовал отходить. А Евстахий Федорович его – по матушке, да с еще одним солдатиком за наш единственный пулемет залегли. Прикрывать, стало быть.

Рассказывая, Митрофаныч все больше погружался в себя – видимо снова переживал события тех далеких дней. А рассказывать он умеет… Я и сам, слушая командира, будто своими глазами вижу одинокий "максим" на околице деревни, поливающий пулями степь, и молодого усатого парня, с погонами и в лихо заломленной набекрень фуражке с кокардой, лежащего за пулеметом…

— …а шо в степи один пулемет? — продолжает Митрофаныч. — Не на высотке и даже без окопа? Пока десяток положишь, так тебя со всех сторон еще пять десятков обойдут. Я тогда оглянулся, как мы на гребень холма за селом взобрались – так его как раз и обошли. Да еще живым-то взяли. Ну, а мы на том холме и засели. Куда ж, супротив конницы, пешими, да по степи? На холме и отбиваться легчее. Его благородие тогда на последней лошади ускакал – говорит, мол держаться, а я сам за подмогой иду. В общем, сидим мы на том холме, смотрим как бандиты те по селу шуруют – на нас-то они не поперли. Да приметил хто-то, шо подпоручика нашего в одну хату затащили. И порешили мы – как стемнеет, то пойдем выручать. Если бандиты там еще останутся, конечно. Многие вызвались, а отправил я, как старшой, токо пятерых.

Митрофаныч замолчал. Я сидел и ждал продолжения рассказа. Действительно – ситуации чем-то похожи. Как тогда пришлось отступать Митрофанычу перед превосходящими силами противника, так и мы отступили перед эсэсовцами. И тогда тот подпоручик остался сам прикрывать отход своих, и Семен с Филиппом пожертвовали собой, чтобы дать нам время укрыться в лесу…

— А ночью те бандиты порешили всех пятерых, — ожил, наконец, Митрофаныч. — Не знаю уж как они там нарвались, а вскоре после их ухода в селе стрельба поднялась. И никто не вернулся. Понимаешь, Алексий? Евстахий Федорович – он хороший мужик был и настоящий офицер. Да только, пытаясь спасти его одного, я потерял пять человек и его самого не спас. Вот так оно…

— Митрофаныч, послушай… — я понимал, что старик прав, но никак не мог смириться с этим.

— Алексий, я тебя понимаю. По-человечески – понимаю, — грустно сказал Митрофаныч. — Но ты же как командир думай! Я отвечаю за этих людей. И ты отвечаешь. Ты потерял уже того парня. А не выйдет твоя затея – скольких еще потеряешь? И ведь те солдаты, кого ты возьмешь с собой – они шо, хуже того, кого вызволять будут? Так и получается – спасая одну жизнь ты рискуешь еще несколькими. Понял?

— Понял, командир, — тихо ответил я. — Только, нехорошо мне от этого… понимания.

— А мне, думаешь, хорошо? — покачал головой Митрофаныч. — Война – она ведь такая. На войне никому хорошо не может быть…

Уходя от Митрофаныча я все вспоминал его слова. Прав он. Полностью, на все сто процентов – прав. Я ведь и сам там, в будущем, не раз размышлял на подобные темы. Не раз качал головой, дивясь нелогичности, к примеру, американцев в фильмах. Взять хотя бы "Спасти рядового Райана". Сколько человек там погибло только для того, чтобы найти и вытащить с фронта одного-единственного пацана? Я и не помню точно уже… Помню только сам факт, что думал на эту тему. Диким и нелогичным казался мне размен одной жизни на несколько. А теперь… Теперь мне просто головой о ближайшее дерево биться хочется из-за того, что мне самому не позволяют поступить так – нелогично. Ведь прикрыли нас Филипп и Семен. Жизни, считай, за нас положили. И кто-то из них жив, кого-то, может быть, еще можно спасти. Хоть и продлилось наше знакомство так недолго, но они пожертвовали собой ради меня! А я… Я готов пожертвовать собой. А вон тем, к примеру, пацаном, которому и семнадцать вряд ли есть? Или тем усатым дядькой, который довольно пыхтит самокруткой?

— Угостишь табачком? — я остановился возле дядьки.

— А чего не угостить? — добродушно пробасил он, протягивая мне кисет и обрывок газеты. — Ты минер, значит? Который – помощник Митрофаныча?

— Минер-минер, — кивнул я, отрывая небольшой клочок бумаги и высыпая на него табак. Не то чтоб я в совершенстве овладел искусством сворачивать самокрутки, но насмотрелся на этот процесс уже достаточно. — А тебя как звать?

— Василием, — видя мои безнадежные попытки извлечь огонь из окончательно сдохшей зажигалки, новый знакомец протянул мне свой окурок. — Бывший старшина бывшей Рабоче-крестьянской Красной Армии…

Я на миг замер, так и не поднеся свою самокрутку к его окурку. Но быстро расслабился и, наконец, подкурил.

— Хорошо! — заявил я выпустив густой клуб дыма и блаженно сощурившись. — А скажи мне, Василий, почему ты армию нашу бывшей называешь? Не боишься таких разговоров?

— А какая она, армия наша? — кажется он вполне искренне удивился. — Гонят ведь наших… Шутка ли – за какой-то месяц от Польши до самого Днепра дошли! А бояться мне… Все равно – не жилец. Повидал уже… Тут ведь смерть так косой своею размахалось, что дурость надеяться на другое.

И, главное, говорит так уверенно! Но, одновременно – спокойно. По этому человеку, несмотря на слова, абсолютно не заметно, что он чем-то сломан, что чего-то боится…

— А чего ж тогда оружие не бросишь, — я указал на небрежно прислоненную к дереву "трешку", — и не укроешься где-нибудь? Вдруг пронесет!

— А вот это – хрен собачий! — Василий тут же посуровел. — Не достанется супостатам так просто моя земля! Собака я, что ли – в кустах отсиживаться? Пусть эти фашисты проклятые меня и убьют, но я с собой кое-кого из них захвачу!

И дернуло же меня после разговора с Митрофанычем подойти именно к нему! Нет, это только с моим счастьем можно вот так наткнуться на человека, который, фактически, объявил себя смертником. Камикадзе, блин! Но могло быть и хуже – этот хоть воевать хочет, а не мается здесь, в отряде, ожидая смерти или ища какой-то другой выход. Будь по иному, я бы тут же побежал к Митрофанычу и, рассказав о Василии, требовал бы принять какие-нибудь меры. Ведь, будь иначе – в отряде появился бы потенциальный предатель, который непременно сдал бы нас, пообещай ему немцы жизнь. А так – можно постараться переубедить.

— Вот что, Василий, — я снова затянулся и чуть помолчал, — кругом ты не прав. И армию нашу хоронить рано…

— Та, все так говорят! — махнул рукой он.

— А ты не перебивай! Рано, говорю, Красную Армию хоронить! Сейчас отступаем – это да. Только, ты глобус видел когда-нибудь?

— Ну, видел, — согласился он.

— Тогда ты видел какая у нас страна огромная. Так? А Германии той что? Ее не всякий на глобусе и разглядит! А теперь представь, сколько штыков может выставить наша Родина и сколько – Германия. Сколько у нас заводов, которые танки могут делать, и сколько у Германии.

— Оно-то так… — Василий говорит уже не так уверенно.

— Да ты не перебивай! Вот тебе еще – мы ведь на своей земле воюем, а немцы на чужую залезли. А заводы их все в Германии и остались. Так? Значит, оружие, танки и все прочее они должны везти своим войскам через нашу землю, а нам достаточно, считай, только пошарить у себя под ногами.

— И что? — похоже, разговор уже так увлек его, что он даже забыл о своей догорающей самокрутке.

— А то, что все свое добро немцам придется везти через нас. Через наш отряд. Понимаешь? И через тысячи других, таких же отрядов. А наша задача – сделать так, чтобы все это до войск не дошло. Вот не дойдет до фронта немецкий состав со снарядами и патронами – много фашисты навоюют?