Горничная взглянула на меня как на умалишенную, покачала головой и протолкнулась со своей тележкой в коридор.
Я осталась стоять в комнате.
Я проиграла. Мой билет на тот свет бесследно исчез в брюхе пылесоса.
А по всей Германии почтальоны уже были в пути.
Дорогая Тина, дорогой Франк!
Пишу коротко и ясно. Мое завещание не подлежит обсуждению. Я хочу, чтобы Хизола получила жемчужное ожерелье, ноутбук и mрЗ-плеер. причем без всяких дискуссий, которые могут испортить ребенку настроение. А Арсениус и Хабакук пусть купят себе жемчужное ожерелье, ноутбук и mрЗ-плеер за ваши деньги и подумают о том, почему вы любите своих сыновей больше дочки и к чему может привести постоянное третирование своих сестер или братьев (вот так!).
И еще кое-что: может быть, на свете и существуют свиньи, манеры которых за столом схожи с вашими, но вообще-то у людей не принято еще раз есть то, что однажды уже было съедено. И если вы задаетесь вопросом, почему у вас в гостях никто никогда не ест салат, вспомните замечание, которое прошлым летом отпустило Тина. Я цитирую: «Да, это блюдо точно стоит тех денег, которые мы за него заплатили. Мы используем его для всего: в качестве блюда для салата, блюда для пудинга, тазика для принятия ножных ванн и для рвоты, когда в очередной раз разражается эпидемия абдоминальной формы гриппа[12]. Еще вопросы есть?
Я могла бы еще кое-что написать на тему «Хорошие манеры и этикет», но мне надо закончить еще пять предсмертных писем, заказать номер в отеле и разморозить холодильник.
С наилучшими пожеланиями, ваша очень занятая Герри
10
Конечно, и без снотворного можно сесть на поезд и куда-нибудь уехать. И действительно, если подумать, это была единственная альтернатива. Домой вернуться я теперь уже не могла, абсолютно точно. И вообще, теперь, когда все уже прочитали мои письма, мне совсем некуда было идти.
А чего я там только не написала!
Например, тете Эвелин! Если она узнает, что я жива, она придушит меня собственными руками. Наверное, ни Фолькер, ни дядя Корбмахер не обрадуются тому, что Фолькер не сын дяди Корбмахера. Ну, и тетя Эвелин, конечно же, тоже не обрадуется.
А что я написала этому Адриану из «Авроры»! Точно я уже не помнила, но была почти уверена, что описала ему в письме свою грудь. О боже!
Что я наделала? И что же мне делать теперь? Мне необходимо место, где можно надежно спрятаться. Но где найти такое место? Я напряглась и сделала вывод, что могу пойти только к одному человеку.
– Привет, подруга, – воскликнула Чарли. – Какой приятный сюрприз. Ульрих, поставь на стол еще одну тарелку. Герри пришла к нам на завтрак.
– А почты еще не было? – осторожно спросила я.
– Только что принесли, – как всегда, жизнерадостно ответила Чарли. – И еще доставили
пакет из интернет-магазина детских товаров. Ужасно симпатичная крошечная одежка! Да, еще увлажняющее масло для детской кожи. Не терпится открыть посылку и все посмотреть. А почему ты с дорожной сумкой? – удивилась Чарли.
– Э-э... Так вышло, что я не могу вернуться в свою квартиру. Тетя меня заживо съест, если я там появлюсь.
– Чем эта старая карга опять недовольна? Ты что, забыла почистить перила на ее лестнице?
Ульрих – в одних трусах – похлопал меня по плечу:
– Доброе утро, подруга. Кофе?
– Да, пожалуйста. – Я плюхнулась на один из плетеных стульев, расставленных вокруг старого кухонного стола. На столе лежал большой толстый пакет в голубую и розовую полоску, а на нем – два письма. Одно из них от меня.
– Хорошо, а то Чарли теперь у нас пьет чай из фенхеля, – сказал Ульрих.
– Ты бы тоже пил, если бы тебе было так плохо, как мне. – Чарли села рядом со мной. – Про то, что тошнит по утрам, все вранье. Я чувствую себя отвратительно целыми днями.
– Я тоже, – сказала я и уставилась на свое письмо. Можно было бы схватить его и съесть. Этот номер я уже однажды проделала в школе с запиской, которую Чарли подсунула мне тайком.
«Дайте-ка сюда записку, барышня, – прорычал Роте. – Ну же, быстро! Считаю до трех. Раз, два...»
До счета три я успела засунуть записку в рот. Ничего другого не оставалось, потому что в записке было написано: «Роте – пузатый садист и неофашист», что, к сожалению, было правдой.
– Ты помнишь, как я спасла тебя от Роте, Чарли? – спросила я. – Мне тогда пришлось сто раз написать: «В Германии не принято есть бумагу».
– Да уж, методы воспитания и обучения у него и правда были средневековые, – сказала Чарли. – А ведь ему тогда было, ну, самое большее, лет сорок. Стоит задуматься. Если мне не повезет, он и моего ребенка еще будет учить. О, что это? Письмо от тебя, Герри? Мне? Ты что, не могла позвонить? – Она рассмеялась.
У меня внутри все опустилось.
– Знаешь, Чарли, я на прошлой неделе очень много пила и вела себя неадекватно... Прочитаешь это письмо потом.
Но Чарли в полном восторге вытащила листок из конверта и развернула его. Она пробегала глазами строчки моего письма:
– Почему ты пишешь... Да-да, к сожалению, это так... Нет-нет, ржавчину дезинфицируй не дезинфицируй... – Она хихикнула, потом на глаза ей вдруг навернулись слезы. Это она дошла до того места, где я писала, что она лучшая из всех, кого я встречала, и что я желаю ее дочери найти такую же подругу, как она. – О, как чудесно! Ульрих, Герри написала мне любовное послание. Ах, Герри, это правда? Как это мило!
Я закусила нижнюю губу.
– Такая замечательная идея могла прийти в голову только тебе... – Тут она нахмурилась – вероятно, дошла до постскриптума. Несколько последних предложений она прочитала вслух: – «Лучше удалить себе корни зубов без обезболивания, чем слушать, как Чарли поет». Поэтому, пожалуйста, воздержись от мысли исполнить на моих похоронах «Ave Maria» или нечто подобное. Потому что я не хочу, чтобы у людей, собравшихся около моей могилы, появились веские причины посмеяться от души». Что все это значит?
Ульрих потрясенно на меня уставился:
– Герри!
– Э-э... – Я не знала, что сказать, и лишь пожимала плечами.
У Чарли был очень сердитый вид.
– Это правда, Ульрих? Ты действительно говорил такое?
– Э-э... ну да, может, когда-то и говорил – точно не помню, – кивнул Ульрих. – Но Герри...
– Но ты ведь говорил это несерьезно!
– Ну, раз уж ты так прямо меня спрашиваешь, то я говорил это с определенной долей серьезности, – сознался Ульрих. – Но ты лучше спроси, почему Герри тебе...
