Я закусила нижнюю губу.
– Если бы ты только знала, как ты мне действуешь на нервы! – воскликнула Чарли. – Ты, упертая религиозная фанатичка! Ты хоть представляешь себе, сколько денег твоим детям придется потратить на психоаналитиков, когда они вырастут? Вы расстраиваете Христа, когда ссоритесь. Вы расстраиваете Христа, когда шумите. Вы расстраиваете Христа, когда делаете пи-пи в штаны! Если уж тут кто-то и грешит против Господа, если тут кто-то богохульствует, так это ты! Только ты этого не замечаешь. Герри, пошли отсюда, пока она не начала окроплять нас святой водой.
В машине я заплакала.
– Хилла права, – всхлипывала я. – Если бы все, кому так же плохо, как мне, себя убивали, проблема перенаселенности планеты решилась бы в один миг.
– Нуда, всегда есть кто-то, кому еще хуже, – сказала Чарли. – Ешь свои овощи, дети в странах третьего мира рады, если у них есть хоть какая-то еда. Не жалуйся на синяк на коленке, подумай о людях, у которых вообще нет ног. Не плачь из-за того, что умерла твоя кошка, бедная Катерина Лемуская потеряла в резне под Владивостоком своего мужа, сыновей и дочерей.
Да, давненько я уже газет не читала.
– А кто такая Катерина Лемуская и что там за резня была во Владивостоке?
Чарли вздохнула:
– Понятия не имею: я все это только что придумала. Я просто хотела сказать, что не существует меры несчастья. Несчастье – вещь относительная.
– Бедная Катерина Лемуская, – всхлипнула я и горько заплакала о тяжелой судьбе Катерины Лемуской, пусть ее и не существовало на свете. А потом у меня снова заболел зуб.
Не все люди сердились на меня за то, что я все еще была жива. Некоторые были рады. Так, по крайней мере, говорил Ульрих, который в эти выходные отвечал на большинство телефонных звонков. Позвонили мои сестры, Каролина и Берт, Марта и Мариус, тетя Алекса и кузен Гарри. Все хотели сказать мне, что очень рады, что я жива. Во всяком случае так утверждал Ульрих. Я не отваживалась подойти к телефону, только молча мотала головой, когда он протягивал мне трубку. Я просто не в состоянии была ни с кем разговаривать, потому что мне хотелось от стыда сквозь землю провалиться. И я была совершенно уверена, что тетя Алекса и кузен Гарри не собирались говорить мне ничего приятного, а, скорее, наоборот. Да и Лулу с Тиной, наверное, тоже.
– Герри перезвонит позже, – говорил Ульрих и делал записи, как примерная секретарша.
Время от времени он давал мне краткий отчет:
– Лулу спрашивает, сохранился ли у тебя адрес электронной почты того парня с ником otboyniymolotokЗ1 и означает ли тридцать один именно то, что она думает. Тина хочет знать, какие батарейки вставлять в mрЗ-плеер. Кузен Гарри сказал, что твоя очереди теперь не между Франциской и дядей Густавом, а сразу после некой Габи, которая недавно решила тоже прийти.
Все выходные я сидела или лежала на диване в комнате, в которой Чарли обычно репетировала – и которой предстояло в скором времени превратиться в детскую, – уставившись в стену или в потолок. Жалюзи были опущены, и я не видела, был ли на улице день или ночь. Хотя, в сущности, мне было все равно.
Я думала, такое просто невозможно, но теперь мне было даже хуже, чем до самоубийства. Ну, то есть я хочу сказать, до неудавшегося самоубийства. А ведь я все так хорошо спланировала! Нечего было воображать, что у меня есть талант организатора. Даже самый лучший план может разбиться вдребезги о непредвиденные обстоятельства, я должна была это понимать. По крайней мере, мне следовало разработать план Б.
Ну, хоть зубная боль снова прекратилась.
Я посмотрела на потолок. Пару лет назад мы устроили в комнате звукоизоляцию при помощи упаковок из-под яиц, чтобы соседей не беспокоило пение Чарли. Эти картонки, толстым слоем покрывающие потолок и стены, смотрелись довольно странно. Да еще Чарли зачем-то покрасила их в темно-лиловый и кремовый тона.
– Хотя подобная звукоизоляция в детской комнате – штука весьма практичная, я бы все- таки предложила подумать о новом дизайне – без картонок из-под яиц, – сказала я, когда Чарли в очередной раз зашла в комнату и растянулась рядом со мной на диване.
– Предлагаешь сделать светло-голубую детскую со всякими там облачками? – спросила подруга. – Да, я об этом уже думала. Теперь, когда петь я смогу только в ванной, времени у меня будет воз и маленькая тележка.
– Мне, правда жаль, Чарли. Я знаю, как тебе нравится петь. Не надо было мне все портить, – вздохнула я.
– Но мне доставляет удовольствие еще куча других вещей, – проговорила Чарли. – И, к сожалению, ты права: пою я даже не посредственно, а еще хуже. И я бы поняла это намного раньше, если бы мне кто-нибудь на это указал. Но таковы люди: по-настоящему важные вещи они друг другу не говорят. Думаю, ты подала очень хороший пример. Я даже позвонила отцу и сказала ему, чтобы он срочно принял какие-то меры против запаха изо рта.
– И он, конечно, этому совсем не обрадовался.
– Нет, но если он даст себе труд немного над этим поразмыслить, то будет рад, что я ему сказала. Все чувствуют запах, но никто не дает ему повода исправиться, это ведь несправедливо, не так ли? Всем нам следует иногда говорить правду, пусть и неприятную. Герри, ты не хочешь чем-нибудь перекусить?
Я отрицательно покачала головой.
– Я надеюсь, ты не думаешь все время о том, как бы сделать это еще раз? – спросила Чарли.
– Не все время, – ответила я. – В перерывах я пытаюсь вспомнить, кому и что я написала.
– Но ведь у тебя, наверное, должен сохраниться текст этих писем в компьютере. Или ты их стерла?
– Конечно, – кивнула я. – Я почти все стерла, выбросила и уничтожила. Я хотела, чтобы остались только настоящие вещи, понимаешь?
– Понимаю. Но в этом есть и кое-что положительное. Ты избавилась от ненужного балласта и можешь начать теперь жизнь с чистого листа.
– Без работы, без денег, без квартиры, – сказала я. – И когда все вокруг на меня обижены.
– Ну, обижена только твоя чокнутая семейка. А что касается работы, ты можешь подыскать себе что-нибудь еще. В другом издательстве. Знаешь, может, я и не умею петь, но ты точно умеешь писать.
– Я хочу писать только для «Авроры». Но после того, как я оскорбила своего главного редактора в трехстраничном памфлете, исчезла последняя крохотная возможность это делать. – Я закрыла лицо руками. – И это притом, что он показался мне очень даже ничего.
Ульрих открыл дверь и неуклюже просунул голову в комнату.
– Пришли Каро и Берт.
– Я никого не хочу видеть, – устало произнесла я.
Но Каролина уже протиснулась мимо Ульриха и театрально упала на одно колено возле дивана, чтобы меня обнять.
